Заметив нас, вместо приветствия «специалист» рассмеялся. Я бы хотела сказать, как Фантомас — это внесло бы хоть какую-то разрядку — но никакого квазипафосного комизма в его смехе не было. Скорее ледяной ужас. Вернее, тропический, с поправкой на климатические аномалии.
— Вот и главные слушатели. Почему же вы не пришли ранее? Пропустили такой интересный рассказ. Мадам, прошу, — обратился «человек» к Эвелин. — Это всё-таки ваше скромное заведение, что предполагает почётные места.
Повинуясь его словам, по сторонам кафедры ползком и по воздуху разместились стулья неопределимого стиля, невесть из какого кабинета.
«А что, стулья у нас летают?
Значит, летают» — автоматически сложился перефраз мультклассики.
Это было бы смешно, когда бы не было так хаотично: помимо сидений облик и поведение поменяли в худшую сторону абсолютно все архитектурно-интерьерные элементы. Обычно в этом зале проходили лекции об истории искусства, а сам он приближался декором к смеси Клуни с Шартрским собором. Теперь же своды плавились и буквально текли (привет метафоре стиля!), камни пола шевелились, гобелены совершенно не шартрской, мифологической тематики ползли по стенам, а изображения на них искажались в босхианскую какофонию. В окна же я старалась не смотреть — за ними вообще уже мелькало нечто невнятное и явно эсхатологическое.
Каким бы презрением и, будем честны, страхом не лучилась Мумут за километр, она с достоинством, как на балу, разместилась на центральном из предоставленных месте, сделав знак рассаживаться и остальным. Активных действий по выдворению самозванца пока никто не предпринимал. Оно и понятно.
— Думаю, представляться будет излишним, но прежде любых разговоров прошу оценить забавный материал, который я только что излагал вашим достойнейшим студентам, — беззаботно продолжил высокий мужчина. — Мы как раз уже приближаемся к финальной части. Уверен, вам всем будет любопытно.
— Попрошу приближаться скорее, — процедила онейролог, — нам предстоит небольшая беседа.
— Разумеется. Но Вы прекрасно помните наше с вами первое сотрудничество и представляете, во что я могу обратить эту милую комнату и всех в ней присутствующих. Поэтому слушайте, раз я так говорю.
— Вы нашу деканшу не смейте оскорблять! Вас, как выяснилось, не приглашали! Не пугайте аудиторию! — встрял первокурсник, колотивший в дверь, но тут же был дёрнут за шкирку Кристиной.
Лектор лишь усмехнулся.
— Тихо сиди. Если его разозлить, хуже будет.
— Да кто ж это такой?
— Ты этого не спрашивал. Не додумаешься — твоё счастье.
Ставни захлопнулись. В принёсшей мгновенное облегчение темноте загорелись замысловатые приборы и экран проектора. Где незваный гость их взял и куда прятал при свете, спрашивать наивно — важнее, что они иллюстрировали.
Начался «урок» с торжества радикального физикализма, изложенного донельзя стройно и убедительно — даже думать над ним стало как-то стыдно, собранию белковых клеток думать не полагается. Потом, после пробежки по основам физиологии, «Аристократ» напомнил, что у всех биологических объектов имеются базовые телесные потребности — по организму тут же ударило тяжёлым кетозом, а многострадальная башка закружилась ещё больше от длительной инсомнии. Дальнейшая лекция воспринималась как горячечный бред при температуре за сорок — не удивлюсь, впрочем, если вокруг она была именно таковой.
За приземлённым вступлением последовал неожиданный мерафизический поворот, описывающий разновидности подобных нашему пространств. Радоваться бы, но и тут всё не слава Тоту. «Обратная тепловая смерть», как относительно доступно именовал её профессор, наступала в мирах, где доля так называемого коэффициента безнадёжности — что бы он ни значил; способность вникать в детали оставила меня пару часов до того — превышала все дозволимые лимиты.
(На экране в это время проявлялись апокалиптические картины сотен зданий, городов и континентов — перезрелых, разлагающихся, крошащихся в пыль).
И симптомами её являлись частые смены «декораций», её возрастающая абсурдность, потеря привычного облика обитателей и, наконец, «световые дисфункции».