Когда лекция закончилась и ставни вновь отворились, оставшиеся универсанты лежали без сознания — все, кроме нашей девятки.
— Они в здравии. Относительном, — улыбнулся лжепрофессор.
— Если оно вообще возможно после такого! — размазанные по щекам слёзы и, кажется, пошедшая носом кровь Михаила не смущала. Не до приличий, однако. —
Зачем над ними издеваться?
— Зачем издеваться над вами, уже не столь существенно, верно? — снова захохотал статный учёный. — Со своими сомнениями разбирайтесь сами, я лишь предоставил альтернативную точку зрения на ваш уютный мирок. Что до временного покоя товарищей по штудиям, вам же так будет удобнее. Замолкни. А что же, Вас, мадам, — повернулся он к неподвижной Мумут, — убедило моё небольшое выступление?
Все пережившие лекцию в напряженном ожидании обернулись к директрисе.
— Нет.
Дышать сразу стало легче, отупляющее головокружение отступило. Вот что значит авторитет.
— Как интересно. Поясните.
— Vous voyez… Несомненно, в искусстве риторики и смущения умов равных Вам нет. И относительно недавно с их помощью меня удалось бы убедить во всём этом каламбуре. Но есть вещи… есть сущности, люди и понятия, что на корню подрывают Ваши циничные концепции. Что же касается нашего второго разговора — зачем, право слово, мучить молодёжь? Толку от неё Вам нет. Вы приходили именно ко мне. Трижды, считая сегодняшний день. Первый раз Вас сдерживали некоторые символы, второй — пространственные границы, пусть и выходящие за рамки физической оси координат. Но сейчас найден прямой путь. Просто так Вы никогда не являетесь. Тогда заберите меня, наконец, и оставьте в покое университет.
Ни на что мало-мальски позитивное и совместимое с освещённым в лекции физическим существованием после такой благородной наглости рассчитывать не приходилось. Мы о оцепенении ждали коварного мыслителя — примерно минуту.
— Я забираю книгу.
Стоит ли говорить, что посылать за фолиантом из СПбГУ не понадобилось — он просто проявился в его руках.
Зловещие приборы и пугающие демонстрационные картины исчезли вместе со скитальцем гибельной науки в ослепительной вспышке.
Багровый свет сменился на ласковую бархатную ночь.
***
Первой от «полезного» эффекта учёного сеанса очухалась Хлоя.
— Ладно. В честь того, что мы по-прежнему здесь, живы, а за окном не последний день Плиния Старшего, предлагаю, чтобы мы остались ещё и в здравом уме, срочно предпринять что-нибудь весёлое. Со спящей вповалку братией разберёмся сразу после.
— Весёлое так весёлое. Всем слышно? Баллада о водяной вороне, — объявил Миша.
— Протестую, это плагиат!
— Обижаешь, устное народное творчество, — возразил друг и завёл на отработанный менестрельский манер:
— Шёл я лесом, видел мост — под мостом ворона мокнет. Взял ворону я за хвост…
Не впавший в беспамятство остаток университета, уже давно предчувствовавший события важные и необратимые, искренне пытался смеяться над несчастной вороной — но моя психика, обработав события последних суток, решила, что самое время капитулировать. Сил вставать не было никаких. В уме закружились впечатления всех последних путешествий — и сцепиться бы им с недавней лекцией, окончательно трансформировавшись во что-нибудь шизоидное, если бы не пришедшийся весьма кстати оклик Серой. Она всегда производила на меня успокоительный эффект, сама не знаю почему.
— О чём философствуем? Смотри мозги не перегрей, им и так туго пришлось.
— О своей чудной доле. Вот смотри. За последнее время я изрядно потаскалась по трём потусторонним пространствам, где несла какую-то чепуху, которая, что ещё более удивительно, сработала; выяснила, что все близкие люди глубоко хтонированные, а многие их них и не люди вовсе; ну и час назад откупалась от Хаоса в метафизической плоти старым как мир фолиантом с гипнотическими страницами, украденным из нормального, казалось бы, вузовского музея. И всё это из-за любви заколдованной французской аристократки и неведомой древней сущности джентльменской самоидентификации. Нда. Забыла добавить — рассказываю я это другой его жертве, что была готова буквально окаменеть, лишь бы не… Извини, всё. Хорошо хотя бы, что я не в вашем интеллигентном клубе. Не позавидуешь.
— Ага, всего лишь втрескалась в героя декадентской повести, эка невидаль. Но что ты всё-таки нашла в этом чахоточном? Как в замечательной русской поговорке: ни кожи ни рожи. Кстати, а глаза у него какие были?
— Очень красивые, кстати. Как ночной океан.
— Синие. Тёмно-тёмно синие, да?