— Прекрасно.
«Ну и заключение! Психи, что ли?!»
— Не оскорбляй, не разоравшись. Они тоже вызвались сами, узнав о требованиях.
— Что-то я не…
— Поясните товарищу студенту Вашу мотивацию, por favor.
— Мы не хотим быть чьими-то несовершенными подобиями. Если сможем стать чем-то другим — кем-то самостоятельным и по-настоящему живым — будем только рады. Нет — и не стоит так дальше существовать.
— П-понятно.
Закономерный вопрос «А откуда ты знаешь, что я думаю?» как-то растворился в море других.
— Почему здесь? — продолжила Серая сеанс телепатии. — Когда мадам онейролог очнётся, можешь спросить у неё формулировку части договора. «На тебя не повлияют…
— «Ни во сне и ни наяву», — зашелестел слабый голос Эвелин где-то ближе к волнам, — «ни на суше и ни в море, ни мертвый и ни живой, ни человек и ни зверь, ни металлом и ни ядом».
— Вот именно. «В видении, в прибрежных волнах, обращённая в камень и никогда не рождённые, словом». Старая загадка. Жаль, что разобраться с ней недостаточно.
— Что же достаточно?! Что требуется для ритуала?! Это меня касается в первую очередь, chattemite! — закричала онейролог.
Два кошмара — а это наверняка были они, ну или я с испугу позабыла содержимого очередного курса — по-прежнему держали её в специфическом коконе, пусть и опустив на землю.
— Отвечай!
Серая, отзывавшаяся всё это время откуда-то сбоку и сзади, теперь подошла к своеобразной тюрьме Мумут. Только я сперва не узнала её. Вместо «никакого» комуфляжного худи она надела тёмно-синее платье а-ля Альфонс Муха.
Зная её историю, логично было предположить, что именно в данном наряде она впервые пошла в университет; а учитывая её презрение к всякого рода сентиментальности, это был ещё один очень, очень плохой знак.
— Для твоего освобождения нужны двенадцать обманчивых сущностей, — каким-то отстранённым тоном произнесла Кристина. — Девять сильных жизней без духа. Жизнь без приюта. Жизнь, которая не то, чем кажется. И жизнь, изменившая материи. Ты тринадцатая, в некотором смысле — жизнь из надежды.
— Вы здесь не причём. Вас нельзя. Я прекрасно понимаю, кто имеется в виду, вы мне ничего не должны! Ты особенно. Пожалуйста, давай вернёмся, отпусти ребят, пусть всё будет…
— Что за ерунда, Эвелин! «Как раньше»?! Тебе сколько лет, мумия? С собой я сама разберусь. Посмотри на себя. Ну что это за жизнь?
— Shadows of the dream.
— Вот. Никаких больше shadows, только настоящее и собственной персоной. Будь последовательна в воспитательной работе, в конце концов! Кто говорил студенту, что там, где есть любовь, страху не место? Ты же хочешь к нему сама? Ну вот. И я этого хочу. Мы все. Тебе никого не придётся заставлять.
— Это неправильно. Я не смогу такого требовать.
— «Неправильно». Такое впечатление, что это не ты читала бесчисленные лекции ещё более многочисленной аудитории. Eschuca. Большинство людей воспринимают жизнь как хаотическую последовательность случайных событий. Чуть меньшая доля имеет представление о некоем идеале — счастье, эдеме, коммунизме, сансаре, как ни назови — отклонения от которой губительны и нежелательны. Но ты сама могла убедиться, что ничто не происходит просто так, особенно здесь. А ошибка всегда исправляется. Это некий гомеостаз. Можно было бы сказать, весь эволюционный и, позднее, исторический процесс состоит из череды помех и их исправлений, интерференции разного масштаба. Вспомни любой миф, фольклорную сказку: запрет — нарушение — искупление. Любой биологический или физический закон, то же базовое сохранение энергии. Великий предел. Только вот фишка в том, что исправление самоценно. Всё происходит в лучший момент и лучшим образом — только мы зачастую не видим всех хитросплетений сценария. Вот и успокойся, нет ничего неправильного: ни в твоей болезни и сделке, ни в моём тщеславном ритуале в опере, ни в том, что сейчас произойдёт.
Деканша молча кивала, опустив взгляд, словно виноватая маленькая девочка перед читающей нотацию бонной.
— Эвелин, мы будем рады. Он тебя ждёт тоже. Ну что, не сбежишь, как в глупом ромкоме?
Мумут помотала головой.
— Отпустить.
Твари, котообразная дымящаяся и антропоморфная призрачная, острожно поставили француженку на песок, прямо в прибрежные волны, намочив полы её вечного наряда, и рассеяли кокон-клетку.
— Свободны.
Не тратя время на формальную ерунду вроде благодарностей или церемониальных поклонов, оба представителя мифологического паноптикума просочились на какой-то другой слой, оставим нам лишь запах дыма и почему-то благовоний вроде индийских.