— Н-на вызов? Как тогда?
— На полный переход с необратимой трансмутацией.
****
— Спасибо, cariña. Спорю, твой универ — лучшее место во всех снах. И всё моё время в нём было счастливым и осмысленным — каждую секунду. Обидно, не сразу поняла.
Серая надела на мадам Эвелин белую оленью маску и, возвратив обычную непоколебимость, отошла на положенное место перед валуном с артефактами. Когда я, вытаращив глаза и задержав дыхание, только бы не заплакать, очерчивала её надлежащими сферами и символами, она улыбнулась, но сохранила молчание. Закончив, я тоже заняла свой круг.
— Все готовы?
— Ну, почти, — промямлила я.
— Юмор и стойкость оценила. Ладно, начинаем. Девять сильных жизней без духа, — объявила Серая, — доказавших, впрочем, обратное. Спасибо, девочки. Встретимся. Нужна формула, которой я вас учила.
— Согласны отдать свою жизнь за Эвелин Маргариту Фламель, — чётко и громко унисоном произнесли копии.
Под размеренный шум волн пролилась кровь Той, к которой такие же глаза, Той, что так же играет на клавишных, и Той, что почти такая же. Всех девяти сестрёх. Когда густая бордовая река вопреки рельефу и свойствам материалов заполнила контуры узоров, я убедилась, что всё сделала правильно.
— Жизнь без приюта.
— Я согласен отдать свою жизнь за Эвелин Маргариту Фламель, — подал голос Адриан. Рисунки вокруг него вспыхнули, как и линия, проведённая к позиции Эвелин.
— Ну ты-то куда…
— Мадам, я правда согласен.
Серая орудовала фамильным ритуальным ножом быстро и, надеюсь, относительно безболезненно, аккуратно и даже как-то нежно укладывая «сбросивших балласт» на морской берег. Но рукава у меня за неимением платков всё равно стали мокрыми.
В чертеже не горела только моя линия.
— Согласна отдать…
Погеройствовать мне не дали. Мирно покоившийся на камне защитный пояс изогнулся и зашипел, как живая змея, отскочил, а ударившись о песок, расширился и превратился в нашу гуанчжонскую однокашницу. В руках она держала пояс настоящий.
— Как видишь, чайником мой репертуар не ограничивается. В договоре шла речь про «не человека, не зверя», никому эта намёком не кажется? А ещё я дала обещание.
— Я бы решила, что вы условились довести женский преподавательский состав до нервного припадка, но уже не успеете, — прокомментировала Серая. — А ты молодец. Так договор действительно кажется логичнее.
Моего мнения, конечно, никто не спрашивал. Насильно обвязав меня оберегом из кожи мифической змеи, Дайюй заняла мой круг.
— Согласна и рада отдать жизнь за Эвелин Маргариту Фламель.
Чертёж полыхал полностью. Справа, сдавшись, подвывала Хлоя. Я собиралась было последовать её примеру, но меня сбил следующий этап ритуала.
Первая песня звучала скорее стихами — проводница, как известно, не могла по-настоящему петь. Мелодию я узнавала — спасибо юношескому увлечению неокельтской музыкой — но многие слова изменились, придавая тексту точный, соответствующий чаяниям смысл. Разведённое было сентиментальное болото застряло у нас со сценарной подругой поперёк горла: последствия этого тихого речитатива легче всего сравнить с дефибриллятором — если бы данный чудесный прибор помимо восстановления пульса оказывал витализирующее действие фантастического масштаба. Даже со спины я видела, как по холодному камню кожи наставницы растекся живой цвет, под ней поползли вены. Тусклые волосы, прежде напоминавшие скорее пыльный моток ниток, расправились и взвихрились огненно-рыжей гривой — признаться, более роскошной шевелюры я не видела никогда ни до, ни после той страшной ночи. Серой, которой это имя тепеть точно не подходило, понадобилась пара минут, чтобы привыкнуть к ощущениям — представляю, вернее, представляю с большим трудом, каково чувствовать себя живым после более сотни лет существования движущейся статуей с небьющимся сердцем.
При звуках второй песни замерли уже наши сердца. Терпеть не могу клише, а тогда и вовсе их не переносила — но иначе впечатление не передать. Казалось бы, что такого может быть в песне? Развлечение, ну, скрашивание скучной дороги или подходящий саундтрек в кино. Но в те минуты единственная мысль, поддающаяся формулировке, крутилась вокруг догадки, что два английских приятеля-литератора, описывая начало мира — каждый своего — очень приблизились к истине.
Горящие линии чертежа поменяли цвет на льдисто-синий. Мадам онейролога окружила неровная стена бензиново-световой субстанции. Она обхватила себя за плечи, потом свернулась клубочком, опустившись на песок. Я подумала было на секунду, что она станет нормальным, здоровым человеком — но портал рисовался не на восстановление. С руками у деканши происходило нечто странное: перчатки порвались — не когтями ли? — но если они и появились, то быстро исчезли, зато из-под старинной юбки показались очертания щупалец или непонятного лап. Она перестала отбрасывать беспорядочные тени в свете моих оккультных чертёжных художеств. Вытянув перед собой руки и удостоверившись, что никаких чудес с ними больше не происходит, она вынужденно сорвала маску и прижала ладони к глазам — видимо, сюр начал творится с ними.