Одним словом, вот уж кого колбасило так колбасило.
Не зашипеть дурным нечеловеческим голосом ото всех этих метаморфоз француженке не позволяла, должно быть, только аристократическая гордость.
Внезапно Эвелин прекратила дрожать и уверенно поднялась на ноги. Она уже не походила не себя прежнюю — была выше ростом и не настолько болезненно тощей, казалась энергичнее и живее. Но и человеком она тоже не была. В глазах бывшей преподавательницы светились три зрачка, а тело состояло из очерченного мутного потока то ли дыма, то ли тумана, лишь иногда уплотняющегося до обычной плоти. Парик незаметно для меня исчез, на его месте сами собой извивались белыми, мягко лучащимися протуберанцами — причём в вертикальном направлении.
«Делирий можно не любить, но не заметить невозможно», как-то сказал один из редких толковых психиатров. На берегу квази-Антиба делирием стало всё вокруг. Искажения пошли со стороны моря: сперва вода, затем и небо над ним, и воздух колебались и скручивались. Тон освещения и его источник постоянно менялся.
По всем признакам, на другом слое реальности к нам приближалось до жути могущественное существо — и оно, похоже, собиралось манифестироваться прямо у нас под носом. Кристина, конечно, его заметила.
«Пора бы назвать тебя, студент».
Говорить вслух она уже не утруждалась: слова просто возникли в мозгу. Тот, кто будоражил псевдоантибский мирок, их, безусловно, слышал тоже.
«Происхождения ты, что ни говори, благородного. Если помнишь основы греческого, имя сама угадаешь».
— Сколько всего песен? Три? — озвучила я вложенный в голову вопрос вместо планируемой благодарности.
— Нет. Четыре.
Повернувшись прямо к источнику глюков реальности, Серая завела третью — непредвиденную — песню, заставившую-таки меня заплакать навзрыд. В ней говорилось про университет, ночи лекций и путешествий, дни странных и уютных снов, своды залов и камины комнат. Она радовалась годам, проведённым под его крышей, признавалась, как будет скучать по всем нам — и передавала управление Хлое с Михаилом. А меня назначала своей преемницей.
Ни мысленно, ни вслух никто ничего не произнёс, но я почувствовала, что согласие было получено.
Четвёртый текст исполнялся на родном языке деканши; для распознавания её первоисточника не требовались знания ни оперы, ни фольклора. Искажения переросли в хаос, вращающийся вокруг преобразованной Мумут. Если у него вообще имелись хоть какие-то узнаваемые формы, то они приближались к лучам трискелиона. Не потерять в нём всякий ориентир помогала искренняя, пронзительная, единовременно радостная и безумно тоскливая песня Кристины, сочинённая будто для выматывания души из любого, самого равнодушного слушателя.
— Жизнь из иной материи для свершения перехода, — объявила проводница и произвела заключительное действие ритуала.
Сообразив, к чему дело клонится, я собрала умершие было кусочки оптимизма и вложила их в оклик:
— Серая!
Та с трудом повернула голову.
— С тебя, наконец, обещанный автограф и карикатура на глубоководного! Встретимся — стребую!
В сказочных и эпических сюжетах запрет всегда порождает его нарушение. Не возьмусь с уверенностью утверждать, к которой категории относится наша история, но она работала по тем же законам. Воспользовавшись тем, что никто уже не в силах был мне помешать, я схватила и поднесла к глазам линзу, показывающую скрытое. На месте хаотических колебаний проявился тот, в чей облик и мудрость до сих пор не могла поверить — без маски. Что ж. Поверила.
Он встал на колени рядом с изменённой Эвелин и протянул к ней руки, словно поддерживая, но до определённого момента не мог к ней прикоснуться. Только когда упала последняя капля крови нашей наставницы и проводницы, он подхватил любимую и унёс с собой — к высотам иных реальностей, нам недоступных.
Всё закончилось, реальность унялась, а чертёж погас. Я рванулась к Серой. И дотронулась до неподвижного холодного камня. Мы остались втроём. На гладком валуге лежали три яблока. Инструкции были бы излишними: всё-таки не зря нас обучали всевозможным художественным, мифеским и даже психоаналитическим традициям.