— …физонюктология — самая рискованная и практическая вещь в этом сборище лунатиков, — рассказывал на третьей паре бородатый седовласый хиппи, он же заигравшийся славянофил, известный также как декан второго факультета. — Мы с вами займемся пространственными и хроноискажениями; а крепкие парни — простите, тут не не равноправия — смогут опробовать себя в оперативной работе. Я имею в виду, крепкие психически: гора мышц полезна для здоровья тела, но разум не спасет. Я сам лишний раз глубже шестого уровня сна не захожу. Что Вы хотели?
— А почему нам нельзя? — привстала девчушка лет семнадцати с хвостиками и самоуверенным лицом.
— Из соображений гуманности. Вас жалко. А каждый мужик — в душе викинг. Вопросы?.. А вот не совсем устоявшуюся дисциплину «эсхатология» мы проходим на третьем курсе. Не со всеми…
На последней паре никто не ерзал и не перешептывался — отнюдь не от усталости. Слух о репутации той самой «мадам Мумут» разошелся среди новичков задолго до урока, а волна какой-то неправильной тревоги разлилась по рядам ещё до её появления. Единственной, кто издал хоть какой-то звук, была девушка, расположившаяся рядом со мной на изогнутой скамье. Она хихикнула и со смутно знакомым акцентом прошептала на ухо:
— Это её прозвище значит «мадам Парик» в издевательском тоне. Она, наверно, с бигуди очень дружна.
Как-то ответить на плоскую шутку не удалось. Декан факультета онейрологии раздвинула занавес прямо за огромной доской и, наверное, презрительно оглядела собравшихся. «Наверное», потому что на голове у нее красовался белоснежный изысканный парик явно доампирной моды, какое-нибудь рококо с «Дамы в голубом», на шее — неширокая, но густая фреза, а на лице — чёрно-белая маска типа Dama di Venezia. Одежду этой оригинальной особы составляло платье в пол цвета тёмной декабрьской ночи и чёрный плащ. Надо ли говорить, что руки тоже полностью скрывались перчатками из чёрно-синего же атласа с кружевом. И всё же никто не смеялся.
— Вы задаете себе уйму вопросов, — ровным усталым голосом заговорила преподавательница, — например: отчего вас так много на новом потоке, хотя нынче явно не сентябрь? Каких размеров заведение? Что и когда вас сюда привело?
Аудитория подтверждающе загудела.
— …и не проснетесь ли вы в прежней жизни.
В зале повисла мертвая тишина.
— Некогда мы старались вводить учеников в курс дела постепенно, дабы избежать перегрузки. Но обратная методика зарекомендовала себя лучше. Меньше потерь. Скажу для проформы, что на моем факультете вас ждет обучение теоретической и прикладной сомнологии, сравнительному толкованию сновидений, онейронавтике и психопатологии сновидений. Но теперь к сути. В ваших интересах запомнить, где вы сейчас. Итак, все готовы.
—Смотрите, сколько вас здесь на самом деле.
—Смотрите, каких масштабов Университет.
—Смотрите, что существует за его пределами.
— После вводного занятия полагается три дня выходных. Да, и в награду выжившим ответ на тот последний вопрос: вы не проснетесь, на этот счет можете успокоиться. Урок окончен. Rétablissez-vous.
Мадам Мумут бесшумно скрылась за тяжелым занавесом.
Я помогала прежде смешливой француженке, теперь рыдающей в голос, выносить потерявших сознание.
2. Сон о бесцветной
Как можно уснуть во сне? Значит, это всё не сон, а иной род реальности ? Или сон поверхностного слоя, из которого мы проваливаемся в более глубокий, более дальний и запутанный? «Письмена бога»?
Как бы то ни было, к шести вчера мы возвращались в одну реальность. Первые три дня те, кто сохранил относительное спокойствие духа, включая, как ни странно, меня, пытались обогнать валявшихся в истерике или ступоре и прочесть вводную литературу. Тщетно.
— Как прочитать ЭТО? — спросила я у Михаила и указала на томик Гофмана, оказавшийся рукописным. — Я по романским языкам и ничего не смыслю в немецком! Тем более в рукописном немецком двухсотлетней давности!
— Это и не надо. Языкам тут учат — для простоты и развития мозгов, но можно и по-другому, правда, это утомительно. Ты хочешь почитать? Тебе интересно?
— Ну. То есть разумеется. Люблю Гофмана. И просто хочу всех обогнать.
— Значит, так, представь: какой-нибудь тысяча восемьсот двадцатый. Не важно, что не точно, это абстракция. Тяжелые часы, музейный письменный стол, пыльная мебель, за окном полночный Берлин со страшных открыток, и книга..
Сколько ни моргай, на глюки от избытка впечатлений трансформацию окружающего списать не получилось бы: на Михаиле почему-то оказался нелепый для современности костюм, словно позаимствованный у театрального персонажа, а вместо обжитой уже комнаты — неизвестный бидермайеровский кабинет, едва освещаемый свечой.