— Подожди, это про тебя хранительница говорила «убить можно только рождённое»? А я-то думал, заумь философская.
— Получается, да.
— Хорошо. Бр-р, сюр-то какой. И как тебя угораздило? Или хотя бы как тебя называть?
— Можете называть тридцать восьмым доказательством. Я собирала их, ну, доказательства существования загробной жизни или какой-нибудь мистики, чтобы не очень бояться. Танатофобия замучила. Вот уж не знаешь, где найдёшь…
— И как ты вообще такое узнала?
— Однажды вечером, когда хотела выйти из дома и устроиться на подработку.
Пару дней назад нашла доказательство тридцать шесть. Я даже прошлое своё помню сценами.
***
Сцена один.
«Доказательство тридцать шесть. Человек чувствует, когда на него кто-то смотрит, а также когда собираются позвонить/прийти близкие люди; аналогично, домашние животные предвидят скорый приход хозяина, когда тот ещё на улице. Источник: опыт множества людей, художественная литература».
Поставив точку (и исправив уйму опечаток), я посмотрела на часы и на окно комнаты в морозных узорах. Было шесть, уже совсем темно: на площади стали неразличимы и самые крупные вывески. Мать тогда обещала прийти час назад, к ужину, но увы. Это значило, что никакие гости не светили: ну конечно, родительнице ведь непременно требовалось представить дочку, будто я хрустальная или какой-нибудь симбионт, неотделимый от предка, и не могу сказать ни слова самостоятельно. Хотя как посмотреть. Мне иногда казалось, что я уже правда полный псих — и правда не могу.
Я зло обозрела свои «Доказательства существования души, великого замысла и прочей мистики» и захлопнула блокнот. Пиши-не пиши, легче не было, как не становилось от таблеток: стоило перестать занимать мозг, он тут же начинал самозапугиваться собственной конечностью. В том имелся плюс: обычные бытовые проблемы меркли по сравнению с ужасом прекращения существования, и даже вечное домоседство воспринималось как счастье.
Сцена два.
Однако же какие-никакие способы отвлечься находились: например, за компанию с отцом смотреть до умопомрачения фильмы из его необъятной коллекции, устроившись в пыльной гостиной. Если удавалось его застать.
В тот вечер за стеклянной вставкой двери виднелись отблески мелькания экрана — дома. Я тихо постучала и жестами спросила про фильм. Не новый: можно разговаривать. Разумеется, обретя слушателя, отец выдал очередную тираду минут на сорок — на этот раз о «неживучести» большинства сюжетов.
— Вот эти идиотские «блокбастеры», прости господи. Полная бездуховность. Ты можешь представить героя вне фильма? Он должен существовать сам, как живой, без сценария. А мир? Да там всё картонное…
Далее он скатился в совсем уж резкие выражения, которые лучше было пропустить мимо ушей. Это не отменяло интеллектуальной ценности рассуждений; я гордилась отцом, пусть и никогда не успевала толком пообщаться с ним.
Иногда мы сидели все вместе — до часу ночи, до двух, начала третьего, когда спать, до шести утра, оставалось всего ничего: родители слушали музыку, дегустировали Шардоне и неслышно беседовали, а я просто наслаждалась атмосферой.
Джаз, вино, хорошее кино.
Сцена три.
Проснулась в своей комнате в полной темноте, чего очень не любила. Экран в средней гостиной погас; привычного тихого ворчания тоже не было слышно, зато доигрывала пластинка Хартмана. Я не сразу опознала реальность: снилось в очередной раз что-то «густое» и осязаемое, отдельная история. Ну, понимаете, потом, после всего этого, я воспользовалась способностью к онейронавтике, но тогда ещё не подозревала о ней.
Кое-как проснувшись, прижалась носом к холодному оконному стеклу: у скамейки во дворике отца нет — или его просто не видно из-за снега и неработающих фонарей. Опять куда-то сгинул. Учитывая растущую скорость опустошения бутылок всех сортов, это начинало пугать. С другой стороны, надо бы уже привыкнуть: он давно был недоволен своей работой, вот и пускался во все тяжкие. Оба родителя были недовольны, хотя, на мой взгляд, отнюдь не страдали недостатком таланта: мать ныла про отсутствие вдохновения и придирчивых издателей, а папа многоэтажно крыл жадных продюсеров, безголовых режиссёров и безруких осветителей, запивая возмущение пятой порцией виски. Хотелось бы знать, что им так не угодило, за исключением обычных рабочих проблем. Можно было подумать, намеревались стать вторым Шекспиром. Впрочем, возможно, и стали бы — общайся они друг с другом почаще. Отец же сам любит повторять: «Разве есть что-то прекраснее музыки к «Твин Пиксу», кроме твоей мамы?»