— Подожди, — окликнула я рысью удаляющуюся Серую, — то есть ты в курсе этой… хранительницы? Это ты — «информатор»?
— Я несчастный пастор стада студиозусов и помирающей от тоски профессорши.
— Ты где?
Михаил мог бы и поторопиться. С другой стороны, лишней агрессии кураторша не проявляла и говорила не злобно. Может, мои «сокровища» действительно для чего-то потребовались?
— Мы кое-как успокоили Хлою — её теперь так зовут. Надеюсь, это не какая-нибудь цитата? Опять она? Какой Виан? Ну вас, какая разница. В общем, попросим перевести её в наш корпус. Всё-таки кого-то она мне напоминает…
А там сейчас истории начнутся: гости прибыли.
11. Сон о нехороших особняках и несовершенстве подобий
— А обязательно слушать их вещания? Это… уйти нельзя? — шёпотом уточнила я у Михаила, когда бессметная толпа веселящихся не иначе как с помощью явного пространственного искажения расселась на ступенях église de l’Immaculée Conception. Не поместившиеся даже в искажение расположились на смотровой площадке сбоку.
— Вовсе нет, можешь уйти, когда захочешь. Но захочешь ты вряд ли: на моей памяти, когда зовут на Большой карнавал и на его истории, ни один студент ещё не заболел и ни один не отказался.
— Ах ты!.. А дразнишься: «романисты!»
Смеяться пришлось в тряпочку, то есть в роскошный исторический рукав: на площадь с её каким-то нехристианским нарисованным лабиринтом (хорошо, к слову, дополняющим масонский треугольник с лучами над воротами!) вышли первые приглашённые. Нам, как довольно крупной компании, удалось урвать третий ряд снизу, вид открывался как из царской ложи.
— О, а вот это что-то новенькое!
— Что-то не так? — переспросила вечно нервная свеженаречённая Хлоя.
— Наоборот! Обычно тут, как бы вежливо выразиться, почтенные годами опытом делятся. Причём не как я, а внешне тоже. Ну всё, молчим. И я молчу.
В свете сказанного удивление Михаила становилось обоснованным: в центр лабиринта вышла натуральная античная статуя. Или нет, лучше: египетский женский барельеф, но блондинистый. Была бы я поглупее, наверняка возненавидела бы гостью за один её облик, а так только подивилась искусству природы. Любая ходячая вешалка-модель или кинозвезда этой недели обзавидовалась бы её складной фигуре. Если у обычной дамы к чему-нибудь да можно придраться — что-то маленькое или короткое, что-то наоборот, там осанка подводит, эта явно грешит увлечением тортами, а та тощая, как жердь — то её пропорции рисовал какой-то Да Винчи от биотехнологии, не иначе. Платье красавицы из слегка блестящего серого шёлка, опять же, на ком угодно другом смотрелось бы по-дурацки, а ей подходило как нельзя лучше. И всё это венчалось густыми, как с рекламы парикмахерского салона, волнистыми светло-светло-песочными волосами.
— У меня не совсем обычная история. Не сочтите за нескромность, но она требует иллюстрации.
Нарушая неписаные правила праздника, приглашённая распустила ленточки серебряной маски-крыски.
Видно, не только я обратила внимание на её незаурядную внешность: вся аудитория подалась вперёд. Образ дополнился идеальными — в меру тонкими, в меру плавными — чертами лица, не переходящими тем не менее в неразличимую кукольность, и большими пронзительно-голубыми глазами в белое солнце. Как иначе описать расходящиеся прямыми лучами белоснежные прожилки радужки?
— Нет, не линзы, — заученно ответила девушка на мой вовремя не сдержанный пристальный взгляд.
Заливаясь румянцем под маской, я села подальше, спрятавшись за друзей.
— Я не хвастаюсь и не издеваюсь. На самом деле внешность доставляет мне много неприятностей. Больше всего я ненавижу своё непохожее лицо. Простите: рассказывать следует по порядку.
***
— Первый период своей жизни я провела, ни разу не покидая дома и даже не выходя на балкон или крыльцо — таковых не имелось. Всё, что было видно из окон — вода, на километр точно, заросли серого кустарника и разрушенные здания. Мне едва удавалось поглазеть на ворон — запрещала няня. Степень моего страха и отвращения к ней в те времена передать сложно. Сморщенная и сгорбленная не от возраста, а скорее от собственной злобы карга разрешала мне только играть на рояле и немного рисовать; даже чтение не поощрялось, хотя грамоте она меня худо-бедно обучила, а изредка читала вслух её любимые романы. Самым же страшным преступлением она считала открывание какого-либо из сотен комодов и ящиков, наводнявших анфиладу комнат. Один раз, когда я выдвинула пыльный ящик из нижних рядов книжного шкафа, она побила меня своей палкой с бронзовым наконечником и неделю не выпускала с чердака. Впрочем, мне это скорее понравилось: там были крысы, мы поиграли.