***
— А что пошло неправильно?
— Да всё, можно сказать.
***
С первого дня работы я почувствовал смутное недовольство. Ну нет, вернее, ощутил во всей определённостью, что оно всегда было со мной, но тут проснулось окончательно, закаркало и замахало крыльями. Ходил мрачнее день ото дня. На площадке от меня уже шарахались, а я только и делал, что критиковал, исправлял, переснимал, переосмыслял — и всё без толку. Панорамы не как у Дариуса Хонджи, реплики надуманные и холодные, саундтрек не ложиться. Даже погода правильная не попадалась: какое может быть солнце в лесу под Петербургом в октябре? А оно было, и шпарило — мама не горюй. Надо туман и холод — жара. Один-единственный раз понадобилось солнце — ливень пошёл. Осветитель сломал ногу. У оператора глаз воспалился, работал пиратом. Помощница уехала на заграничную учёбу. В довершение, исполнительница главной роли и вовсе постриглась налысо посреди съёмок! Но это ладно, я же не выпускник уже был, знал, что иногда просто не везёт. Однако это тревожное, нервное и обидное ощущение постоянного провала понемногу, как бы это… расширяло поле деятельности? Вскоре оно уже преследовало меня повсюду. И если метро, красивое, но неотделимое от его публики, или спальные районы ничего другого, кроме разочарования и уныния, и не предполагают, то личная жизнь, вроде выстроенная согласно моим запросам, никак не могла оказаться его жертвой. Но увы. Чем дальше, тем больше вся окружающая реальность виделась мне начисто лишённой вкуса и обаяния. У кофейной чашки, например, были слишком толстые края, а внутри скол. Едва заметный, он бросался мне в глаза, распространяя атмосферу запустения и грубой нищеты на всё вокруг. Схожим эффектом обладала и одежда, и мебель — дорогих итальянских фабрик, не хоть бы хны — и свет приглушённых ламп. Солнечные и даже чистые лунные лучи меня уже давно страшно бесили. Невеста, ясное дело, от меня ушла. К тому моменту я ею уже совсем не дорожил: как можно, думалось мне, любить женщину с конъюнктивитом? Как можно вообще выносить присутствие рядом грязного по сути своей существа, млекопитающего, состоящего из крови и мяса, потребляющего пищу, справляющего, простите, нужду? Собственная сущность мне опротивела. Я бы, наверно, спился, но алкоголь казался одной из самых мерзких вещей.
Всё приземлённо, грязно, скучно, по-мещански, тяжело, прозаично. И кадр не зачищен.
***
— Это как? — переспросил Михаил.
— Это провода висят, реклама лишняя попала, оператор телефон на бутафорской скале забыл, — вклинилась я. — Правильно?
— Совершенно верно.
***
Я похудел килограммов на пять минимум (еда — это тоже мещанство и тоска), разругался с немногочисленной роднёй, от друзей сам на всякий случай решил держаться подальше — и правильно. Бедные актёры на съёмках истерично дёргались от одного упоминания моего имени. Единственное, что меня интересовало в общении с коллегами — как смотрится отснятый материал и не очень ли заметно, что со второй серии на героине парик. И вот случилось нечто странное. Да и сейчас об этом говорить, ну это… неловко как-то. Я не увлекался ни потусторонщиной, ни религией, ни даже философией какой-нибудь, хотя и оголтелым атеистом не был. «Неопределившийся», так это обычно называют. Как бы то ни было, нам с детства говорят, что чудес не бывает и так далее. А тут нестыковочка вышла.