После очередного скандала с оператором (попробуй снимать с одним глазом, но мне-то было пофиг) я понял, что чувствую себя как-то не очень от всей этой окружающей гадости, махнул рукой и пошёл домой — там, конечно, тоже противно, но чуть-чуть менее. По дороге едва не свалился под грузом осознания ничтожности и проекта, и отечественного кинематографа, и своей жизни, с оными двумя связанной.
Распахнув дверь — ура, хоть сейчас не заскрипела, как старуха-процентщица — я испугался, что с горя чокнулся, забыл собственный адрес и ввалился кому-то в квартиру.
Лампочка неприятной до того температуры разливала нежный, мягкий свет. Ободравшаяся на полсантиметра краска в углу прихожей самоотреставрировалась. Пыли не было решительно нигде, как и грязи на ботинках — это после слякоти-то.
Но куда больший шок ожидал меня в кухне-гостиной. Там на диване наконец-то правильного цвета лениво листала книгу блондинка, из-за чьих внешних данных таковые у Монро значительно ухудшились бы — я имею в виду смену цвета лица на завистливо-зеленушный. При виде меня «Монро-2» поднялась с дивана и кокетливо потянулась. Я и не знаю, как её лучше описать-то… Первая моя ассоциация — реклама женского парфюма: умотавшая невеста пыталась такой выклянчить, но меня душила жаба. Красотка расхаживала в шёлковом халате и едва причесанной — но такой род «лохматости» обычно организовывается десятью дорогущими стилистами за пару часов.
— Здравствуй, милый. Я приготовила кофе, — ласково сказала она, полуобернувшись. — Идёшь?
— Какой?
— Как ты любишь.
Да, логичным стало бы выведать, что это за дама и чем она занимается в моей квартире, почему последняя резко улучшилась и не отравят ли меня, случайно.
Но когда женщина разлила кофе и посадила меня за самовольно выпрямившийся столик, я не задавал никаких вопросов — не мог насмотреться или просто-напросто поверить своим глазам. Она держала чашку легко, свободно и элегантно, не зажимая в кулак и не оттопыривая мизинец. Глотки делала аккуратные, не чмокала и не облизывалась — эта дурацкая привычка бывшей невесты сильно меня раздражала.
Ровный вечерний свет падал на её лицо под идеальным углом, не отражаясь от грима — никакого грима не было! — и не высвечивая морщин или прыщей.
Знаете, Хичкок, вроде, сказал, что кино…
***
— Это жизнь, из которой вырезано всё скучное.
— Знаете, молодцы. Так вот: именно в такой жизни я и очутился.
***
Поначалу я боялся что-либо спрашивать: как бы не спугнуть этот делирий или, главное, это красотку. Но прошла неделя, две — ничто никуда не девалось, к тому же по реалистичности ощущений не уступало так называемой действительности, а в разы превосходило её. Работать на идиотские студии мне не приходилось: теперь я был рантье и, забавы ради, сценаристом — так мне и сообщила блондинка. На писанину я, ежу понятно, забил, предпочтя вовсю наслаждаться жизнью. Смотрите сами: дом блистает, жена на зависть, в гардеробной — отдельной! — гора костюмов, в городе там и сям клубы, бары, театры, рестораны, магазины… на улицах все типажи, ну, прохожие — как на подбор, дома — сплошь османовские. Немного не хватало интернета и телика, но это мелочи. К саундтреку же я быстро привык, а вот в первое время замечал — и подбирали его, я вам скажу, с большим вкусом.
Я завёл много приятелей и любовниц, а в клубе, стилизованном под пеплум, особенно сдружился с Джейком — весёлым парнем лет тридцати со смешными кудряшками и круглыми маленькими глазками. Он всё время имел задумчиво-блаженный вид: задумчивый, так как был профессором литературы, а блаженный — потому что планировал свадьбу. Я любил над ним подшучивать, а в целом мы весело общались.
Но человек — такая вредина, скажу я вам: никак ему на месте не сидится даже в фактическом раю, непременно требуется вляпаться куда-нибудь — как мёдом намазано. Мне им намазали Партровский квартал. Именно там в своё время учился Джейк, оттуда поступали все новости искусства, чаще всего, книжные и философские. О квартале говорили с уважением, но пониженным голосом и с лёгкой тревогой в глазах. Никто туда не рвался, но и меня не отговаривали. А, я забыл сказать — деньги в красивом кожаном кошельке тоже не переводились, представляете? Так что ни в покупках, ни в поездках я мог себя не ограничивать. И вот, вконец измученный любопытством, я налегке рванул на вокзал, в миленький вагон первого класса. Блондинка провожала меня без жалоб. Я рассеянно помахал ей из окна. В тот вечер, помню, как раз шёл их своеобразный дождь, образующий лужи, но не оставляющий следов на одежде, и мне показалось, что капельки на стекле похожи на слёзы в её глазах.