— На этом прекрасном празднике я встретился с давним знакомым; мы потерялись ещё в студенческие годы, а его судьба, как оказалось, развивалась весьма неординарно.
После этих слов он подозвал молодого человека с длинноватыми волнистыми волосами а-ля Ленский, неуверенно топтавшегося в тени арки. Вслед за ним на мерцающий свет вынырнула миловидная невысокая девушка — по их скромному, но трогательному общению друг с другом любой смекнул бы, что она не просто подруга и не сестра. Пара выбрала сочетающиеся серо-белые костюмы с зеркальным эффектом и рисунками из звёзд. Если присмотреться, они образовывали созвездия, напоминающие разных зверей. Серебристые отражающие маски соответствовали: медвежья на юноше и кошачья на медемуазель.
— Это и есть мой друг.
Юноша церемонно поклонился, порядком меня смутив.
— Увы, из стеснения и некоторых опасений он пожелал остаться инкогнито. Но мне удалось убедить его поделиться с Вами ценнейшими сведениями о происхождении линзы.
— Крут… то есть премного благодарна, — кивнула я стеснительному немцу. — А я не могу позвать некоторых близких знакомых? Их это касается тоже!
— Это было бы разумно, — тихо ответил тот.
При виде нашего небольшого стада — Михаила, Хлои, Адриана и всё ещё дующейся Дайюй — юноша спал с лица.
— Не волнуйтесь, друг мой, им знать можно! — приободрил его Гофман.
— Раз Вы настаиваете…
********
— Как известно людям тонкой душевной организации, есть многое на свете, не поддающееся описанию сухим языком современной науки. Одно из подобных явлений я, чуть не ставший скептиком и материалистом, созерцал лично.
Во избежание заключения в приют для умалишённых я никому доселе не рассказывал, что на самом деле произошло в доме одного графа, где я провёл ноябрь 1794 года. Теперь я опасаюсь перспектив куда более необычных, и только по этой причине решился изложить мою историю. Вы, уважаемые слушатели, вправе посмеяться или обвинить меня в досужем фантазировании — как будет угодно. Скажу только, что я постарался передать события с максимальной точностью. И да убережёт вас Бог пережить подобное.
Злоключения начались с визита к бывшему товарищу по учёбе. Господин писатель, познакомивший нас, тоже знал его, пусть и не слишком близко. В отличие от него и от скромного рассказчика этой повести, тот приятель всегда любил, и любит, думаю, по сию пору, светские развлечения, театр, охоту — словом, всё то, чем полагается заниматься юноше, только вступившему во взрослую жизнь. Поначалу я под различными предлогами избегал визита: внезапная кончина моего слуги, верного седовласого Альбрехта, подточила и без того слабые нервы ночного мечтателя. В своём затворничестве я привязался к нему, и выход в свет с его весельем и беззаботностью казался мне предательством памяти старого друга.
Однако молодой мой приятель — ради сохранения тайны личной жизни я назову его Кристиан — продолжал настаивать. Кроме того, на очередном приёме ожидали графа фон Эрса. Этот чудаковатый и как будто вечно сердитый, но несомненно начитанный и всеми уважаемый господин имел неоднозначную репутацию: супруга графа исчезла при невыясненных обстоятельствах (сам он ссылался на несчастный случай), а юная дочь Катарина страдала от неизвестной докторам болезни. Люди постарше, особенно имеющие романтический склад ума, сторонились обширных имений графа и общения с ним, но разве молодёжь каждой эпохи не считает себя умнее всего мира и не бросает с усмешкой вызов «старомодным суевериям»? Итак, десятки молодых людей съехались на бал Кристиана в надежде добиваться расположения завидной невесты, а сам устроитель, разумеется, рассчитывал воспользоваться своим положением и чинить им козни.
Другая причина поездки заключалась в том, что в указанное время я переживал сложный период философских исканий. Смерть слуги заметно ослабила влечение к жизни церковной, оставив в душе пустоту, а штудии в медицине, служившие попыткам разобраться с недугом Альбрехта, заполнили её цинизмом и разочарованием. Любимые с детства сочинения пылились в кабинете, немногочисленная родня отчаялась вывести меня из пропасти уныния; я уже начинал подумывать, а существует ли эта самая душа, или же человек суть иллюзия самого себя, обречённая на забвение? И не лучше ли покончить с этой болезненной иллюзией, пока ты ещё в силах осознавать её?..
Один только Кристиан, верный товарищ, сумел вытащить меня из дома, призвав отложить тягостные размышления и развеяться.