Врачеватели всех видов тоже были бесполезны. Итак, думал я, по-видимому, мне придётся ночевать в покоях Катарины. Но как сделать это, не бросив тень на честь девушки и мою собственную? И если даже я найду причину недуга, достанет ли моих умений?..
Я полагал проблему весьма сложной — но мне суждено было столкнуться с вещами куда более поразительными, чем проблематичный медицинский случай.
Когда замок был уже хорошо виден, а я приготовился к концу путешествия, экипаж сильно дёрнулся и остановился, послышалось испуганное ржание. Бранясь, кучер слез с козел и с шумом и грохотом начал что-то отодвигать с дороги, и так размытой вечными дождями. Обернувшись и узрев меня, высунувшегося из окна, он прокричал:
— Снова Гретхен на капкан наткнулась, Вы уж не обессудьте!
Я ответил, что нисколько не сержусь и беспокоюсь только, здорова ли лошадь.
— Да не бойтесь, они наученные — здорова…
Итак, это была первая странность, бросившаяся мне в глаза: в окружении замка графа были во множестве раскиданы и расставлены капканы, ловушки и пугала — при том, что охота, как я узнал в пути, была запрещена по просьбе Катарины, а в ловушках я не заметил ни одного зверя.
Вторую странность я обнаружил, лишь только открыл высокие двери парадного входа.
Граф отлучился по делам, а пожилая служанка, которой поручили встречу, не успела предупредить меня — и я, сопровождаемый звоном и скрежетом, полетел носом на каменный пол. Как выяснилось, в дверях была натянула леска с колокольчиками — и таких лесок имелось немало перед окнами и во всех проходах.
Приведённый в порядок стараниями причитающей служанки, я отказался от ужина, мечтая только о тёплой постели.
Бывший замок виделся просторнее, чем можно было сказать на первый взгляд. Богатый и содержащийся в относительном порядке, в целом он производил впечатление чего-то тяжеловесного и унылого. Граф, человек старой закалки, отрицал недавно распространившийся «рюшечный» французский стиль (в модных салонах его называли «рококо») и отдавал предпочтение формам и тканям в духе позднего маньеризма прошлого поколения (мой младший брат-художник насмешливо величает его «барокко»). Массивные подсвечники, расставленные на комодах вековой давности или в закопчённых нишах, редкие помутневшие зеркала в резной широкой оправе, толстые ковры с мифологическими сюжетами — всё это, при несомненной эстетической ценности, отталкивало и даже пугало. Хотя, как я понимал, дело было в усталости.
Наконец моя проводница остановилась, склонилась над замочной скважиной и загремела ключами. Я вновь осмотрелся. В конце коридора, обитого живописными, но, на мой вкус, чересчур тёмными флаковыми обоями, висел немалых размеров портрет. Исполненный в светлых, воздушных тонах, он привлекал меня контрастом с окружающей мрачностью. Рискуя обжечься горячим воском, я заслонил свечу рукой, чтобы не повредить полотно, и поднёс к портрету.
С холста на меня смотрела женщина средних лет, но не утратившая красоту. С лёгкой улыбкой на устах, немного небрежной причёской и в кремовом с голубым платье-сак она будто сошла прямиком с картин Ватто. Карие глаза и тёмные волосы красавицы приятно контрастировали с костюмом; на руках нежилась сиамская кошка. В сжатой ладони женщина держала какой-то круглый предмет на цепочке. Я бы окончательно утвердился в авторстве вышеупомянутого французского мастера, если бы не едва заметная подпись неизвестными мне символами. Не Ватто. Кто же? Талант художника внушал трепет. Как заворожённый я уставился на портрет — и только оклик служанки прервал этот чудной «обмен взглядами».
Выяснив путь от предоставленной комнаты до утренней гостиной, я полюбопытствовал, когда мне следует приступать к своим обязанностям.
— Барышня в это время запирается у себя, так что Вы будете представлены как раз за завтраком, когда вернётся хозяин, — пояснила служанка, представившаяся фрау Берн, и добавила: — Он просил извинить его за такой скромный приём. Нас всего трое на весь дом: я, старый Хенрик, что привёз Вас, да моя помощница, немая Ильза. Я уже пожила и видела многое, Хенрик рос вместе с нашим хозяином, как его отец и дед, а молодые не хотят наниматься из страха. Ильза же всё равно ничего не расскажет.
Не могу сказать, что ночь прошла хорошо. Я порядком замёрз, во сне видел оживающие портреты и связанных некими злодеями юных девушек, отдаваемых на съедение диким зверям. Потому, наскоро приведя себя в надлежащий вид, я спустился в гостиную с мансардой, служащую одновременно зимним садом, задолго до назначенного часа.
Граф уже прибыл и ждал меня.
— Вы? Что ж, прекрасно. Путешествие прошло гладко, — в своей обычной резкой манере он не спросил, а будто приказал. — Пока фрау Берн возится с завтраком, обсудим подробности дела. О сути болезни вы знаете, остались сущие пустяки, несколько правил. Итак. Первое: Вы сообщаете мне о результатах лечения или их отсутствии раз или два в неделю по предварительному сговору, ровно в полночь в восточном кабинете. Второе: после захода солнца открывать окна, двери, снимать замки и отпирать засовы запрещено. И третье: в доме не дозволены игра на музыкальных инструментах и танцы. По крайней мере, без моего ведома. Вам ясно?