Оробевший, я кивнул.
— Ясно Вам?! — повысил тон граф.
— Да-да, я понял.
К счастью, тут исполнительная фрау Берн принесла кофе, фрукты и издающий потрясающий аромат штрейзельный пирог, отвлёкшие внимание сурового хозяина. Облегченно вздохнув, я приступил было к трапезе, но краем глаза уловил смутную тень, отразившуюся в оконной раме, и обернулся.
И увидел Катарину.
Тогда, при первом знакомстве, она предстала передо мной в бархатном чёрном платье с пышными рукавами — сдержанном, но по-своему изысканном. Без каких-либо украшений, кроме потемневшего от времени креста на шее, бледная от недостатка свежего воздуха и с серьёзным, пронзительным взглядом, унаследованным от отца, девушка разительно отличалась от нескромных красавиц, коих пытались сосватать мне старшие родственники.
Коротко поздоровавшись, девица исчезла за ближайшей дверью. Вопреки моим ожиданиям, граф повёл себя как ни в чём не бывало: бросив, что дочь «всё равно ничего не ест», быстро расправился с завтраком и откланялся, сославшись на срочные дела и оставив меня в полном недоумении.
Всю первую неделю Катарина сторонилась разговоров, запираясь в комнате или ускоряя шаг при встрече. Хорошо понимая, что так дело не продвинется, я изучил её привычки и сумел застать в заброшенном саду за домом. Будучи девушкой вежливой, Катарина попыталась отделаться от меня, притворившись простушкой, но первой же репликой выдала недюжинный ум. Спешно «подцепив» тему (фройляйн изволила сравнить туманную погоду со сфумато), я продолжил беседу, предметом которой последовательно стало Возрождение, влияние религии на изобразительное искусство и, наконец, восточная философия. Увлёкшись, мы едва поспели в дом к заходу солнца.
Так мне удалось установить контакт с пациенткой. Мы встречались обыкновенно после ужина; граф устраивал его рано, в шесть или даже пять, и до заката мы располагали двумя или тремя часами неспешной прогулки. Во вторую или третью встречу я допустил ошибку, как бы невзначай спросив, отчего такое милое создание ограничивается чёрной или тёмно-серой одеждой. Катарина с каким-то беспокойством посмотрела на меня, но ответа не дала и ещё несколько дней вела себя скованно. Вероятно, размышлял я, выбор нарядов связан с неким затаённым страхом. Согласно разрабатываемой мною теории, некоторые болезни, не объяснимые только лишь телесными повреждениями, могли быть вызваны запретом, навязанным самим больным или окружающими, а так как дух человеческий не терпит насилия, оно выражается в виде фантомного недуга.
К тому времени я ещё не определил диагноз, но самолично испытал влияние губительной атмосферы поместья. Практически каждую ночь мне снилась женщина с портрета: оживая, она надевала карнавальную маску и манила меня, лишённого воли, вглубь картины, при этом не выпуская из кулака таинственную вещь. Мы попадали в сияющий зал. В широких окнах была видна луна, стояла, по-видимому, глубокая ночь, но гости и не думали скучать: смех, танцы, игры, музыка, всевозможные фантастические костюмы и яства превосходили всё, что я когда-либо знал. Там мы танцевали и веселились в окружении великолепно наряженных господ и дам, а когда мне казалось, что я готов упасть от усталости, некая сила вела меня к дальней двери зала. Там я становился свидетелем разговора, а потом ссоры: дама с портрета падала от ножа неведомого злодея, убийца, потрясённый содеянным, снимал маску…
И я просыпался от собственного крика, издаваемого в унисон с пронзительным кошачьим мяуканьем. Автора «сиренад», впрочем, я не поймал, как ни старался.
Миновала половина отпущенного срока. Незаметно я нарушил собственное главное правило: не привязываться к пациенту. Тем не менее на Катарину наша душевная близость действовала явно благотворно, что только подтверждало гипотезу о вреде замкнутой атмосферы: девушка привыкла составлять мне компанию за завтраком и на долгих прогулках, а немая Ильза не «сообщала» более доступным ей языком жестов о тревожных ночных походах хозяйки.
В один из редких солнечных дней, последний перед долгим зимним мраком, я осмелился перевести разговор на тему болезни.