Кровь жестокого хозяина имения брызнула на мраморный пол. В тот момент я едва соображал от страха, а потому поразительная подробность облика животного пришла мне в голову лишь постфактум: шкура слегка просвечивала, источая едва уловимое сияние! Пока медведь расправлялся с графом, я подбежал к Катарине в намерении увести её из этого страшного места. Девушка лишилась чувств — что неудивительно! — и я без труда взял её на руки, но опоздал. Зверь повернулся, сжимая в могучих челюстях добычу. В оцепенении я ждал, что он займётся нами. Но что это? Вероятно, это искажение восприятия, и дело в охваченном паникой рассудке, но мне привиделось, что медведь кивнул, глядя мне прямо в глаза. Не отпуская тело фон Эрса, он прыгнул с удивительной для такого веса лёгкостью — и исчез без следа, как и появился.
Узнав о кончине хозяина, слуги не задавали лишних вопросов. Прожив многие лета в том доме, рассудил я, они неизбежно должны были столкнуться с его чудесами. Забегая вперёд, скажу, что Ильзу и фрау Берн я пристроил в услужение своей сестре, а конюха Хенрика отпустил к семье на отдых, где он занялся любимым делом —резьбой игрушек из дерева.
Но юную дочь фон Эрса мы проводили вчетвером. Она так полностью и не пришла в себя. Ночью, ближе к полуночи, началась лихорадка. Девушка бормотала что-то, совершенно не связанное с реальностью, то улыбаясь, то плача от испуга. Единожды узнав меня, она прошептала, что не имеет возможности далее оставаться здесь, но боится окончательного перехода.
Совладав с дрожью в голосе, я ответил:
— Там вовсе не страшно, напротив, я даже завидую вам. Это прекрасное место, и Вы встретите вашу мать.
Тогда она жестом показала достать линзу — и взять себе. Я повиновался, хотя впоследствии, позорно струсив, отдал любителю всего чудóго — будущему писателю, хорошо Вам знакомому.
И я один слышал последние слова фройляйн Катарины — слова, навсегда лишившие меня спокойствия и веры в устойчивый, постигаемый наукой мир: «Я приглашу и Вас тоже».
По возвращении, просыпаясь по ночам от смутного предчувствия, что приходило всё чаще, я слышал звериное фырканье и скрежет когтей о деревянные двери. Я находил отпечатки лап на снегу, появлявшиеся ниоткуда и уходившие в никуда. Но думал, что бояться нечего: старик Альбрехт, мой верный слуга и товарищ, повторял, что уже позаботился о капканах и круглосуточном освещении.
***
— Офигеть, — не подумав, прокомментировала я.
— И кто тут клишированный?
— Подождите — уймись ты с подколами уже, Дайюй! — подождите, то есть Вы в конце концов?..
— Она вправду пригласила меня — к нашему обоюдному счастью, — впервые за весь рассказ на лице юноши промелькнула улыбка. — Поистине кошмары иногда оборачиваются чудесами.
— А эта штука, линза эта — откуда она у Вашей мамы? — обернулась я к Катарине. — Она ничего не рассказывала?
— Почему же. Линза досталась ей в качестве наследства по материнской линии: впервые её получила прабабушка-англичанка. До этого, согласно семейной легенде, вещица чуть ли не сотню лет пролежала в разрушенной церкви с дурной репутацией. Но это наверняка выдумка.
— А как Вам кажется…
Завершить расспросы мне не удалось: лица собеседников обратились куда-то в сторону моря. В следующий миг нечто в окружении незаметно поменялось — и господин писатель, его знакомые, а равно и большая часть гостей исчезли. Просто развеялись, как тень забытого сна.
— Смотри! Все смотрите! Там! — закричал Мигель, словно ребёнок, указывая пальцем всё туда же.
— Что? Что случилось?!
— Солнце.
16. Сон о переводах и Провиденсе
Мадам онейронавт, действительно отсутствовавшая на празднике, надо думать, обзавидовалась и решила жестоко отомстить: первой же лекцией — без какой-либо скидки на всеобщую усталость — она назначила тот род испытаний, что в студенческой среде уже давно прозвали лингворасстрелом.
Какая-то отчаянная голова предупредила нас о сущности предстоящего, размашисто начертав на доске «Сегодня будет пытка По».
— Верно, — хмыкнула Мумут, узрев надпись. — Падение дома Эшеров. Французский-испанский-русский-английский. Я сегодня добрая. Родинов, подъём!
— А я за что?
— За то, — мегера изящно указала рукой в перчатке на доску. — Sur l’un des escalier… ну?!
Пытаемый тяжело поднялся, ещё более тяжело вздохнул и, отчаянно и жалобно цепляясь взглядом за лица суеверно отворачивающихся однокашников, дрожащим голосом начал: