— Знаешь, как работают чертежи для порталов? — перебивая мысль, спросила Серая.
— Более или менее. Меня это всегда смущает. Очень на глупые клише из кино похоже. Но красиво. Ну, в общих чертах, надо знать определённые формулы, на которые откликаются оттуда, и символы, открывающие им путь.
— Вовсе не обязательно. Это как ноты или перспективная сетка: хорошее, но не жизненно необходимое подспорье для мастера. Другое дело, что мастеров мало, а силы их конечны: и Бах порой играл по нотам.
— Так же функционирует и нож?
— Верно. Только он намного сильнее. И так же «работают» некоторые люди. Заметь, почти все писатели — да что там, художники — мрачных тонов живут не слишком долго. Кафка, Виан…
— И Мастер из Провиденса.
— Верно.
— Они, что ли, создают особое… особые миры? И потом расплачиваются?
— Они не создатели. Собиратели. Как выражается наша Парик, изучающая этот вопрос — Compilateurs des mondes plutôt que « créateurs ». Но насчёт расплаты ты права. Представляешь, что он видел, раз писал такое? — кивнула она за спину. — Где он был? С кем говорил?
Часов пять-шесть мы провели в пустой комнатке с аккуратно сложенным в стопку бельём. Большей частью молчали — поболтаешь тут, чуть не померев от потери крови — иногда обменивались курьёзными историями из учебных будней; товарищ по ожиданию знала их, естественно, в разы больше. Что-то уютное заключалось в таких посиделках. Да уж, своеобразное у меня понятие уюта: болтовня в перебинтованном и полудохлом виде в ожидании окончания переговоров мёртвого безумного писателя и хтонической твари.
— Всё, — наконец объявила Серая. — Сама чувствуешь?
— Ыщё кок, — промычала я, закрывая рукавом нос, из которого ручьём полилась кровь, — ыто я ых от… тфу, блын… открыволо.
— В медпункт не поведу, терпи. Сейчас ещё закроются — и полегчает. В следующие разы будет лучше.
— Слыдыщые?!
Спустя полчаса мне действительно стало намного лучше. Со всеми этими интригами мы протянули до шести вечера, времени всеобщего подъёма, так что на обратном пути университет полнился студентами.
В начале того самого коридора неофициальной наставнице новичков пришлось задержаться, чтобы проконсультировать кого-то заблудившегося и заодно не пустить его куда не надо. Мне же не терпелось проведать друга, ну или хотя бы его тело — всё равно, если верить проводнице, там уже никого ТАКОГО не было. Я перехватила ключи и ушла вперёд.
По-видимому, она ошиблась. Из помещения, предоставленного гостю для переговоров, слышалась его тихая речь, а ещё что-то едва уловимое — булканье чайника? Откуда чайник? Или это шипение кошки?
Мгновение я колебалась, борясь с любопытством. А потом я открыла дверь.
Потом открыла. Дверь, и там было такое, что. Потом открыла, открыла, что это, там, что это, потом…
***
— Ты ничего не видела.
Следующим изображением стало бледнющее лицо Серой — без капюшона.
— Ни-че-го. Эта такой особо вредный и злостный кошмар от избытка учёбы — давай его сюда, быстро, puta madre! — слышишь? Всё замечательно. Сейчас ты спокойно усн…
Я не помню, что было «потом». Помню только живой дым, как на уроках, и чёрные кружевные перчатки, держащие колбу.
***
Мы проводили его вдвоём через последний портал. Комок энергии страшной интенсивности втянуло в зеркальный лабиринт, Серая опустила погасший амулет, а Михаил наконец открыл СВОИ глаза.
Я всё-таки не осмелилась попросить автограф.
Отведя нас в мою комнату и нелюбезно оставив прямо на полу, Серая безэмоционально поблагодарила за сотрудничество и пообещала, что мы оба быстро восстановимся и ничего не вспомним.
— ТАКОЕ не забудешь! — бросила я ей, из последних сил невежливо хлопая дверью.
Никаких больше приключений! Буду играть в тихоню.
17. Сон о бесцензурье и обличительных цитатах
После недавней успешной авантюры, побуждаемая чувством, именуемым в известном кино любимейшим из грехов, я пристрастилась к практике вызовов и допрашиваний ВСЯКОГО разных форм и природ — не особо масштабного, но всё равно любопытного. Всякое ворчало, сопротивлялось, но никуда деться не могло, исправно поставляя информацию настолько эксклюзивную, что даже ботаник-библиотекарь после моих докладов не раз бегал в гущи своих владений, чтобы вложить в пожелтевший том листочек с примечаниями.
За одной из попыток меня застала Хлоя, поскользнувшись на любовно разложенной ткани и сотря половину узоров.
— Вот ты где! Бросай, это надо видеть! Там Мумут Серую сейчас задавит!
— Что?
Моё нервное воображение тут же нарисовало зловещую картину: наша милая профессорша онейронавтики в своей бездушной манере душит проводницу идеально чёрными, как конец света, кружевными перчатками.