— Да у профессорского состава очередная дуэль на цитатах! Ты не впиливаешь? Я здесь хорошо если месяц, и то в курсе. Сперва библиотекарь немного пободался с Бернардитой на латиноамериканцах и ожидаемо вышел победителем: он откуда-то знает всего Борхеса. Дальше Боян накинулся на Мигеля с Грибоедовым и почти победил, но тот отбился Хармсом. Хармс тем не менее не выдержал Теннисона Серой.
— А в финале «цитируются»… с нашей мадам?
— Да! Не на жизнь, а на смерть! Моральную — точно. Бежим быстрей, пропустим!
***
— Смотри: главное — уколоть соперника нужной цитатой. К одному источнику можно прибегать не более трёх раз, причём чужие реплики тоже считаются, — возбуждённо бормотала Хлоя по дороге к месту соревнования. Она то и дело обгоняла меня и возвращалась; неизменная причёска-хвост цвета ноябрьской листвы только и мелькала впереди. — Разрешено изменять слово, имя собственное или местоимение, опускать эпизоды для большего эффекта, но этим лучше не злоупотреблять. Хотя сдаваться можно как угодно, там уже правила ослабляются.
— А цель-то в чём?
— Ну ты балда. Зацитировать противника до того, что у него закончатся познания и терпение, конечно!
В небольшом зале со вторым светом собралась порядочная толпа любопытных. Мы успели как раз к последнему «раунду». На цыпочках добравшись до друзей, мы поинтересовались у Адриана раскладом сил.
— Они уже перемыли друг другу кости в вопросах внешности, привычек, знаний и предков.
— А теперь что будет?
Ответить мне не успели: на сцену, гордо задрав голову, выплыла Мумут. Серая на другом конце презрительно засунула руки в карманы худи и с места в карьер выдала:
— Но любовь, какое слово… «Любовь моя, я люблю тебя, не ради себя, не ради тебя, не ради нас обоих», — по изменившемуся тону легко было догадаться, что она изображает собеседницу. — «Меня мучает твоя любовь, которая не становится мостом, потому что не может мост опираться только на один берег, ни Райт, ни Ле Корбюзье не построили бы моста, опирающегося только на один берег. Ты, дающий мне бесконечность, прости меня, я не умею её взять».
— Компиляция, одно изменение, — объявил Мигель, после поражения взявший на себя роль судьи.
Преподавательница не заставила себя ждать:
— Часто ей снится любовь; краснеет тогда, хоть и в сон погруженная крепкий. Сон отлетает; молчит она долго, в уме повторяя зрелище сна; наконец со смущенной душой произносит: «Горе! Что значит оно, сновидение ночи безмолвной? »
— Сердечные дела будут, очевидно!
Хлоя аж подпрыгивала от нетерпения.
Серая продолжила свою саркастическую политику, в стихах имитируя высокий голос онейролога:
— Take this kiss upon the brow!
And, in parting from you now,
Thus much let me avow —
You are not wrong, who deem
That my days have been a dream;
Yet if hope has flown away
In a night, or in a day,
In a vision, or in none,
Is it therefore the less gone?
All that we see or seem
Is but a dream within a dream.
— Ну она загнула! — присвистнули с балкона.
Профессорша же слегка отпрянула, но не растерялась. Презрительно хмыкнув, она неожиданно хорошо поставленным голосом запела возражение:
— La beauté la plus severe
prend pitié d' un long tourment,
et l' amant qui persevere
devient un heureux amant.
Зал охнул.
— Что? — прошипела я. — Это какой-то запрещённый приём?
— Почти. Серая не может петь. Совсем. Так что прибегать к опере…
— Всё от надежды: она и приводит любовь, и питает. А у тебя её нет, — обидно парировала Серая.
— Второе использование, — заключил Мигель. — Источник закрыт.
Запасы сарказма Мумут казались неисчерпаемыми:
— Чем меньше женщину мы любим,
Тем легче нравимся мы ей
И тем её вернее губим
Средь обольстительных сетей.
— Вот это сильно! Чтоб таким очевидным, но хлёстким, такого ещё не было, — отметил Миша.
— А часто они препираются?
— Поверь мне, часто.
— А о ком?!
— Не говорят! Тихо ты.
Не пением, но хорошо поставленным речитативом проводница отбилась иронией:
— Hélas, son cœur s’enflamme encore! Elle s’est laissé griser! L’amour la brûle et la dévore. Son regard qui l’implore dit assez qu’elle l’adore! Rien, hélas, ne pourra l’apaiser! Son cœur va se briser!
— Изменение личных местоимений, четыре штуки.
За нашего немецкого друга из восемнадцатого столетия стало даже обидно. Он-то точно не хотел поставлять материал для ссор. Несгибаемая онейролог тем не менее проигнорировала мрачный посул и продолжила дразниться:
— Tout est doux, et rien ne coûte
pour un coeur qu' on veut toucher,
l' onde se fait une route
en s' efforçant d' en chercher,
l' eau qui tombe goute à goute
perce le plus dur rocher.