Несколько тревожно оглядев аудиторию и убедившись, что неудобных расспросов не последует, бионюктолог удовлетворённо кивнул и типичным учительским тоном завёл:
— Проблема, которую мы сегодня затронем, кому-то может показаться сугубо лингвистической, но на самом деле речь в ней идёт о двух различных материях, вернее даже, областях. Беда в том, что во многих языках, в том числе наиболее распространённых романских и германских, не разделены понятия «мечта» и «сон». Крайне неудобное и досадное допущение, как мы сможем понять! В целях лучшей дифференциации в языках с подобным изъяном для обозначения снов применяется уточняющий термин, например, не просто «rêve », но «rêve nocturne ». Здесь мы снова сталкиваемся с условностью и многозначностью, ведь для нас сон в качестве отдыха проходит в дневное время суток, а сон как жизнь и обучение — в ночное, но понятия всё равно разделены лучше. Что касается второго явления: в профессиональной терминологии массово именуемое мечтами представляет собой подкатегорию желаний средней или высокой интенсивности. Первое важное отличие: в то время как сны латентных сновидцев — если это, конечно, не рекуррентные кошмары — проходят для них безвредно и, если человек некомпетентен, почти без влияния, то все желания оказывают значительное воздействие на их жизни — и при условии выполнения, то есть действия, и тем более, куда как сильнее, при невыполнении. Для измерения силы воздействия невыполненного желания, а конкретнее, «мечты», в первой четверти девятнадцатого века была разработана «шкала бузинного дерева»: представим, что некий поэтично настроенный юноша…
***
Есть такое отличное выражение, «охота пуще неволи». А собираясь прикрыть коллегу продуманной речью, Мигель невольно помянул и другой фразеологизм — оказал ей медвежью услугу. Моё собственное бузинное дерево тряслось, ломая ветви, от желания — той самой высокой степени — разобраться в тайнах мадам преподавательницы, будто это был основной профильный предмет с самым главным, ну просто жизненно важным экзаменом. Полагаю, о моём моральном облике воспаление любопытства говорит не слишком хорошие вещи, зато его недостаток компенсирует баранье упорство.
Серая дожидалась меня прямо у дверей комнаты.
Почему-то проводница и кураторша нашей ученической братии всегда оказывается рядом, когда мне это нужно, хотя, насколько мне известно, некоторые новички безуспешно ловят её по этажам, снам, коридорам и кабинетам недели кряду.
— Ты что-то хотела?
— А откуда знаешь?
— Так хотела или я пойду?
Мы с полминуты многозначительно перемалчивались, пока моя болтливая натура не сдалась:
— Ладно, потом объяснишь своё ясновидение. Мне надо видеть мадам. Разговор есть, ну и просто как-то правильно проведать свою преподавательницу, разве нет? Она уже несколько месяцев не показывается.
— О, не волнуйся, студент, для неё это не срок.
— И ты туда же? «Студент!» У меня вообще-то есть…
— Vale, уломала, — резко перебила меня меня кураторша. — Идём. Сейчас шесть, скоро рассвет — она должна быть у себя. Но говорить будешь при мне.
***
В третий раз входя в кабинет, я подивилась возросшей атмосфере уныния и заброшенности. Нет, никаких мятых простыней и грязной посуды: соответствующих биологических потребностей, как мне выболтала Бернардита, у деканши не имелось, и даже в противном случае болезненно обострённое эстетическое чувство не позволило бы ей разводить свинство. Позволяя себе оммаж моему другу-писателю, сообщу, что это был бардак высшего порядка: при плотно задёрнутых иссиня-чёрных шторах ни свечи, ни факелы не горели, хотя тут и там виднелись следы воска; антикварного бюро было не видать за стопками нот, альбомов и дорогих записных книг; книги обычные, раскрытые и нет, лежали где ни попадя, заграждая путь; репродукции же с мифологическими сюжетами поснимали со средневеково-кирпичных стен и повернули оборотной стороной. В довершение картины у выхода на балкон валялась скрипка с поломанным смычком. Посреди сиего художественного хаоса на тёмно-синей кушетке при полном параде съёжилась хрупкая мадам онейролог, напоминая тем самым белокурого полуживого персонажа последнего «лингворасстрела». Всё это я обозрела меньше чем за минуту: стоило нам сунуть нос в комнату, а её хозяйке заметить вторжение, перед нами вновь предстала гордо выпрямившаяся надменная аристократка из старых романов. Это наверняка я чем-то скрипнула или зашуршала: способность проводницы к бесшумному передвижению поражала воображение. Вот и сейчас, прикрыв за нами тяжёлую дверь, Серая, словно одноцветный кардинал, молчаливым упрёком застыла за моей спиной. Умеет же она будто в камень обратиться, нагоняя жути!