Сам феномен неожиданного позволения такого визита должен был насторожить меня, но, ослеплённая своим стремлением неясной этиологии, я не обращала внимания на детали.
— Чем обязана? — поставленным презрительно-скучающим тоном поинтересовалась Мумут.
Меня же осенила гениальная, как виделось в моменте, идея. Стоило высказать её без долгих рассуждений — вдруг робость перед таинственной преподавательницей возьмёт верх над любопытством и прогонит его из кабинета заодно со мной.
— Я думаю, с некоторых пор — мы обе знаем, с каких — Вы обо мне лучшего, чем прежде, мнения.
— Ну, думай.
«Практически дружелюбная реакция!»
— Тогда можно задать один вопрос? — на мгновение, для храбрости, зажмурившись, выпалила я.
— Vas-y.
— Что у Вас в этом исполинском шкафу?!
— Там?!
Кажется, впервые за неполный год обучения мне удалось застать Мумут врасплох. Уверена, если бы не венецианская маска, мы с Серой увидели бы побледневшее лицо и расширившиеся зрачки. Как я и рассчитывала, мадам инстинктивно отступила к шкафу, что располагался буквально в двух шагах, и случайно задела его спиной. Дальнейшие её слова, если они и были, заглушились, как ни парадоксально звучит, громовым шорохом. Створки заполненного до отказа стеллажа не выдержали и распахнулись, обрушивая на хозяйку дождь чёрно-белых рисунков. Я кинулась поднимать их, Серая — поднимать с пола меня, закрывая глаза и сжимая руки.
— Оставь, — уже совсем не высокомерно одёрнула её Мумут. — Пусть смотрит. И отдай ей линзу. Пусть посмотрит и на меня.
Лингвистическая скудность и смирение в её голосе подействовали куда лучше мёртвого захвата проводницы. Я замерла с рисунком в ладони, воззрившись на деканшу. Из нашей мегеры словно бы вынули стержень: она села на пол посреди рассыпавшихся набросков, смяв красивую юбку и спрятав лицо в ладонях.
Силён же в человеке стыд, раз он и маску пытается спрятать.
— Отдай, — повторился приказ.
Серая нехотя вложила мне в руку подарок Гофмана. Дрожащим от волнения движением я подняла стекло.
Ни одна тварь с той стороны, ни одно перемещение и ни одно встреченное в университете чудо не поразило меня более, чем истинный вид Парика. Без рюш и шелков Мумут весила как Амиотинский кодекс без футляра — от силы килограммов тридцать-тридцать пять. Маска скрывала когда-то миловидное, но уродливо тощее, уставшее лицо с запавшими глазами. Роскошный парик а-ля Мария Антуанетта заменял полысевшие, тонкие белёсые волоски. Ноги и руки напоминали криво вставленные спички, едва покрытые плотью. Про костлявую грудную клетку-лестницу даже говорить не хочется.
Линза выпала из рук, угодив, к счастью, на ворох рисунков.
— Ну как тебе, студент? Симпатично? Не бойся, со мной всё в порядке. Вот уже триста лет. Если и плохо, то душевно.
— Триста…
Я попыталась было нашарить линзу, но Серая, конечно, успела быстрее, сграбастав артефакт и перепрятав его в бездонных карманах худи.
— Но как Вас так?..
Дотрагиваться до сломленной профессорши было боязно: как бы не сдуть её с такими габаритами, вернее, их отсутствием, но я всё-таки аккуратно села рядом и коснулась расшитого звёздами рукава.
— Спросила наконец, — хмыкнула Мумут. — Тогда не жалуйся, что угодила на лекцию. Мы, видишь ли, были из давних, но разорившихся волею деда-бонвивана дворян. Таких не привечали в родословной, но держали при Версале из жалости и в качестве изысканного пудрового-кружевного фона. Из меня же вместо иллюстрации Ватто или Буше с детства получалось полотно Босха. Парковым весенним променадам я предпочитала ночные холодные леса, легкомысленным пьескам — доставшиеся от предков своды мифов, зловещих рассказов и алхимических сочинений. Я порывалась заказать чёрный парик, но мать воспротивилась — впрочем, белоснежный тоже замечательно сочетался с моими скудными на цвета нарядами. Увы, священный долг единственной дочери семейства, подобного нашему, заключался не в тёмном учении, а в наискорейшей поимке равнородного мужа побогаче и в последующем ежегодном почковании — насколько хватит здоровья, замученного корсетами и ядовитыми белилами. Загодя сдавшись перед незавидной судьбой несчастливого брака, я покорно таскалась по приёмам и званым ужинам. Однако темы, предпочитаемые мною в разговорах, вкупе с нежеланием следовать слащаво-наивному кодексу поведения образцовой инженю отталкивали потенциальных женихов, многие из которых и сами обрадовались бы избавлению от навязываемых гуляний. От меня не было толку ни в пятнадцать, ни в восемнадцать, ни в двадцать лет. Когда мне минуло четверть века, отец отстал с балами и с ощутимым облегчением разрешил посвятить всё время занятиям. Мама же, особа миловидная и добрая, но, прямо сказать, недалёкая, чей смысл существования заключался в нарядах и кокетстве, долго не могла смириться с бездарностью дочери в этих вопросах и хотела отослать меня в монастырь. Отец, будучи значительно старше, да и просто мудрее её, вступился: он переживал из-за прерывания линии, но уважал мой выбор, втайне уча языкам и не совсем общей истории.