— Подождите. Простите за вопрос, но в каком…
— Я появилась на свет летом тысяча шестьсот девяносто восьмого. Событие, приведшее меня сюда, произошло в тысяча семьсот двадцать третьем, при Луи Пятнадцатом.
— Это какое?
— Дослушаешь без лишних расспросов — узнаешь.
Обстановка в семье накалялась. Лишённая львиной доли обожаемых балов и общества зелёных юношей, которым можно было вволю строить глазки, maman выбрала меня виновницей всех бед. Отец метался меж двух огней. Вдобавок, узрев его беспомощность в том виде оружия, что касается многочисленных симпатичных дечерей и их свадеб с кем надо, злопыхатели не замедлили достать спицы, крючки и веретёна острых языков и сплетаемых за спиной интриг. Мать травили придворные дамы. Одну из служанок забили до смрети, насмехаясь над её презренными господами. Я же искала спасения там же, где и прежде — в одновременно невероятно реальных и потрясающе сюрреалистических снах, что позволяли жить по-настоящему. Только теперь я ушла в них с головой. Хуже того: как ты могла догадаться, я всегда невысоко ценила приземлённые удовольствия вроде светских прогулок, вина и трапез; это равнодушие резко перешло в отвращение, и в скором времени от меня остался обтянутый кожей, зачахший без воздуха скелет, стремящийся только к одному: поскорее добраться до занавешенной тяжёлыми чёрными драппировками спальни, чтобы погрузиться в свои чудесные ночные миры.Сейчас бы это назвали анорексией, век-два назад — истерией, а тогда приняли за чахотку — и махнули рукой, изолировав от «нормального» общества.
Одной июньской ночью, забывшись сном после очередного громкого скандала с матушкой, не оставлявшей глупой надежды приобрести в моём лице образцовую наследницу, я посетила самый прекрасный из доселе подаренных снов.
— Но что может быть…
— Лучше университета? Ma foi, есть кое… что, — по мере повествования Мумут всё чаще сбивалась на родной язык; будучи известным знаком волнения, оно заставляло нервничать и меня. — Но лучше бы тебе его никогда не встретить.
Местность сна представляла собой ночную площадь меж двух улиц из украшенных лепниной и цветочными гирляндами то ли домов, то ли павильонов. Ты предположишь отражение многочисленных праздных сборищ, посещённых с родителями, и ошибёшься. Небо, куда темнее и глубже реального, усеивали невероятной величины звёзды и месяц, сверкающие и странно фактурные, словно изготовленные из золотой фольги, изобретённой два столетия спустя, или из лучшего атласа. Бесчисленные веселящиеся и танцующие на карнавале пары — а творилось там некое масштабное празднество — принадлежали к различным эпохам и странам, причём малая доля костюмов, причёсок и строений тела происходила из регионов земных. Свет на них тоже был разным.
— Цвет костюмов и кожи?
— Нет, падающий на них свет. Лишь немногие согласовывались с окружающей ночью. Площадь, кстати, располагалась перед широким тёмным каналом, павильоны-дома выстраивались вдоль него. В отдалении, на горизонте, маячил лес — не загадочно-темный и не приветливый, а такой, что ассоциируется с безумием и разложением. Он точно принадлежал к иным владениями и иному сну, а приглашённые явно предпочитали игнорировать его, и головы не поворачивая не к опасной зоне.
Откуда шла музыка, не могу сказать; но площадь отчего-то оставалась пустой. До поры до времени. Сначала меня — тоже в каком-то кружевном белом костюме, с серебристыми рисунками ветвей, кажется — совсем не замечали, давая возможность вволю удивляться и глазеть по сторонам. Но пока я занималась любопытствованием, музыка незаметно перетекала из лёгких вальсов и мадригалов в фугу, тягучую и манящую, а толпа стала обращать на меня внимание, тесня в определённом направлении. Едва уворачиваясь от рук, шалей и вееров, я приметила, что среди них, кажется, попадались не только гуманоидные фигуры.
Меня, сопротивляющуюся такому насилию, вытащили на площадь с мозаичным рисунком, полностью обозреваемым только сверху. Смех и разговоры затихли, лица и морды в разнородных масках устремились в одну точку — в центр площади у меня за спиной.