Мумут сделала паузу, словно раздумывая, говорить ли дальше.
— А… я правильно догадываюсь, это же он, хозяин бала, у нас при двойных воротах стоит, да? По рисункам похож.
— Верно догадываешься. Конечно, я чувствовала его и не глядя — такое не чувствовать невозможно. Он, верно, только что прибыл — его частые спутники, ночные летуны, вороны и совы, с криками разлетались по крышам и фронтонам. Обернувшись, я тут же опустила глаза. Человек так выглядеть не может, пусть он ради удобства предстаёт относительно человеком. Но не подойти было невозможно. Ты верно рассудила о рисунках и скульптуре, поэтому имеешь смутное представление о внешности — о той, что он обычно предпочитает. Сложно сказать, где заканчивались его одеяния и начиналась ночь, и можно ли воообще проводить такую черту. Абстрактная маска ворона закрывала лицо целиком. Вопреки ожиданиям, он не уничтожил меня на месте за невольную дерзость — а ласково подозвал и пригласил на танец. Я, о ужас, уже чувствовала привычную темноту, закрывающую обзор перед пробуждением, и готова была пожертвовать — не что даже, а кого угодно — лишь бы оставаться рядом ещё секунду. Наивное, необоснованное, дикое и сладкое чувство, знакомое всем влюблённым, и сейчас, и depuis la nuit des temps. Et alors, pour comble de malheur… и в довершение несчастий он снял маску, взял мою руку, прижал к груди и поцеловал, предлагая остаться с ним — и стало ясно, что ещё теплившаяся воля к жизни у меня закончилась. Если он уйдёт, смысла в ней не останется.
— Но оно того стоило? Он чего, правда такой… Ну, я понимаю, романтичная обстановка, но чтобы так, с первого взгляда? Даже круче того красавчика из экранизации Весёлова?
— Актёра? Далёкая карикатура, постыдилась бы сравнивать. У НЕГО нет чёткой формы, но есть некоторые закономерности: цвета, впечатления… и ещё он кажется самым прекрасным из когда-либо виденных. Разумно и очень удобно, мне кажется.
— Сапожник без сапог. Так это человек или абстракция?
— Ужели личность непременно должна быть человеком? Но уймись, это не аналог Силап Инуа. И какой-нибудь Тот без единого облика тебя не смущает ?
— Аргумент, — согласилась я, вспоминая историю о Баакуле и его тринадцати «покровителях».
— Все обычные джентльмены, попадавшиеся мне, были глупыми. Невежами. Не обладали ни вкусом, ни интеллектом. Какой вообще интеллект можно развить за двадцать-тридцать лет?! В его глазах светилась мудрость тысячелетий, а чёрные волосы венчали белое лицо si sublime, что его опасно вспоминать. Но не вспоминать не получается, — пожаловалась Мумут, кивая на море рисунков. — И тогда частью сознания, обречённой договором на вечность и вечно раздираемой на части, я жалею о своём решении. Лучше бы мне… но вдруг всё-таки… Представь холодное чёрное небо дальних миров, осенённое блеском незнакомых галактик — таковы его глаза. Представь пламя теней, сливающийся с мраком — только с подобной абстракцией можно сравнить волосы. Представь… я не знаю, нигде не бывала; например… ледяную пустыню, снежную бурю, промораживающую до костей, превращающую несчастного путника в сплошное ощущение холода, но последним чувством оставляющее восхищение прекрасной белой мглой — вот метафора его кожи и прикосновений. Голос походит разве что на гром, смешанный с шёпотом моря и шумом ветра в горной пещере, на лучший из существующих где-либо инструментов Эвтерпы, чьи трубы и клавиши выстланы бархатом и мехом, а смазываются мёдом. Представь, наконец, лесной пожар, разгорающийся в мгновение ока и пожирающий всё на своём пути — вот что по сию пору творится в моём сердце.
— Впечатляет. Вопросов нет.
Даже смеяться над пафосом совсем не хотелось.
— Он только успел взять мою маску на память — красивую маску белого оленя — и меня грубо выдернуло из счастливого сна в мерзкую реальность. С трудом осушив слёзы и расцарапав предательские глаза, я постаралась заснуть обратно — как бы не так. Я вспомнила все техники и хитрости, сутками умоляя взять с собой и увидеться хотя бы единожды. Получала лишь набросок в приснившейся книге. Силуэт на песке. Облако. Картину. А быть может, просьбы достигли бы адресата, но у мне недоставало времени — и возможностей: тоска по несбыточному усугубила белезнь. В тот мире, откуда родом большинство из нас, человек какое-то время привязан к телу; пока это справедливо, неполадки на уровне физическом, увы, влияют на ментальный. В назидание молодёжи должна сказать, что аристократическая тощесть красива только на бумаге: на практике нет ничего романтичного в судорогах, желтушной наждачной коже, тусклых редких волосах, тошноте и всеохватной мышечной слабости. Повреждённому мозгу моему, вместилищу бодрствующей души, тоже было не до путешествий. Свет сознания больше не гас мирно, распахивая двойные ворота сновидений — нет, светильники бились, петли скрипели. Под конец я больше не могла видеть свои сны. Оставался один выход — неправильный, извращённый, но дававший надежду. Благодаря нужному чтению и давней практике онейронавтики, чьё именование мне было ещё не ведомо, я знала слова. Я знала ритуал.