Прежде чем милостивый инстинкт позволил мне отвернутся или упасть в обморок,
она протянула руку, демонстрируя рваную рану с льющейся из неё бензиново-чернильной кровью.
Прежде чем профессорша умерла у нас на глазах, чужеродная кровь густым потоком втянулась обратно, скрываясь в зарастающей ползучими щупальцами кожи ране.
— В моём состоянии есть ряд преимуществ и помимо этого, — как ни в чем не бывало натягивая рукав и поправляя сросшуюся вслед за кожей перчатку, заключила ничуть не пострадавшая мазохистка. — Например, лучшее манипулирование снами и разными тварями из тех пределов, откуда происходит мой злодеятель — как-никак, я теперь родственна им, по крайней мере физически. Однако ограничения в сотни и тысячи раз перевешивают. Ваша природа в университете несколько иная, чем у латентных в их мире, но она не выходит из цикла: меняется со временем и перемещается в новые оболочки. Моя же противоестественна — она вне цикла. Путь в другие реальности мне заказан, я вынуждена всегда пребывать в этом псевдотелесном недоразумении — и я не сплю для себя, а значит, не подчиняясь грёзам ночных видений, не могу встретить…
— Да, понятно, — хотелось избавить её от лишнего расстройства. —
Но как же это всё? — я обвела взглядом кабинет, подразумевая альма-матер.
— Сразу же по заключении договора я очутилась в Пределах точно в таком виде, в котором проводила злосчастный ритуал. Одна, без привычного мира вокруг — без чего-либо, что можно было назвать небом, землёй, лесом или туманом. По-видимому, расчёт был на то, что я быстро сойду с ума в окружающем хаосе, и они приберут к рукам не только тело, но и меня настоящую, вернее, то, что от моей сущности останется. Or, ils n’ont point pris en compte que dans la contrée des rêves… — Поймав мой взгляд, выдающий нулевое соображение от потрясения, Мумут исправилась: — Прошу извинить. Они не учли, что во областях снов власть уже не им принадлежит. Их проклятие — тоже мне выгода! — не отменялось, на меня влиять нельзя было как тогда, так и теперь. Зато влиянию поддавалось пространство. Постепенно из бесформенных волн непонятной природы выстроились стены, своды, окна, затем великолепные залы и комнаты целиком. Всю не слишком долгую в те дни жизнь я стремилась к знаниям, и, получив слабо утешающий выбор, ожидаемо возвела университет. К моему счастью, в него стали забредать и другие подобные мне. Я по-прежнему не могу уверять, плод ли это моих стараний, ставший возможным благодаря полученным противоприродным талантам, или помощь с его стороны. Но надеяться не запретит никто. Надеяться и рисовать эти грубые подобия, вновь и вновь возвращаясь к нему в мыслях.
Ещё несколько минут осмеливаясь прервать тишину, я в который раз опустила глаза на рисунки, тактично позволяя Мумут без лишних свидетелей, по стенке, доползти до кушетки. Если карандашные и чернильные наброски, изображающие описанного деканшей джентльмена, действительно были «грубыми подобиями», то воображать оригинал было, и правда, опасно для психического равновесия любой женщины. На всякий случай следовало подняться на ноги, стараясь держать глаза повыше.
— Ты знала? — обернулась я на Серую.
— Да. Давно.
— И я не могу ничем помочь? Это же ужас что такое!
— Ты и так значительно помогла. Больше, чем считаешь, — подала голос проводница, беря меря за руку. — Ну как, выяснила всё? Тебя не съест заживо любопытство? Тогда успокойся и вернись к учёбе. Если бы можно было что-то предпринять, я бы давно это сделала.
Мумут с кушетки только вяло кивнула.
— Иди. Может быть, мы потом поговорим. Рассказывать друзьям или нет — выбор твой. Laisse-moi.
***
Шаги студентки, направленные очевидно не в сторону учебных залов, наконец стихли.
— Ты знаешь, что она не «успокоится». Запрет…
— Порождает действие, да. Но пока что она шла в нужном направлении почти без подсказок. Успокойся и ты.
20. Сон и библиотеках и альтернативных набережных
Всякому студенту сновидческого университета известно: если требуется информация — любая, без разбору, не важно, какой природы или эпохи — её почти наверняка можно найти в библиотеке. Ибо там есть всё. Всё — и Серая, тщетно пытающаяся унять истерику приятелей одной чрезмерно сердобольной первокурсницы, без спросу залезшей в дебри стеллажей.
Неведомым способом обнаружив несанкционированное проникновение, мягкосердечный библиотекарь готов был плакать. Однокашники, впечатлившись, подвывали.
— Почему вы пустили её? Почему я не заметил? Я предупреждал! Разве она не читала?
— Да, почему? — поддакивала Дайюй. — Это запрещают в первые часы учёбы! А что, совсем-совсем нельзя выйти?