Разговоры о воссоединениях и восстановлениях вернули меня к мыслям о потерянной дороге.
— Мишель, это было бы правда здорово, но потом лучше бы мне сразу отправиться обратно. Пожалуйста! У Вас есть тут карта проходов или что-то вроде того?
— Погостили бы пару дней! У нас замечательная коллекция… Да что уж там.
Культуролог-реставратор резко сник.
— Не хотел Вас расстраивать. Понимаете, отсюда, как бы сказать, не уходят. Весь научный состав так или иначе прибрёл по воле случая. Неизвестно только, как Вы сюда попали. Павильон, из которого Вы к нам заявились, идёт каждый раз в новом направлении. Буквально каждую долю секунды.
— Слова знакомые, но я не раз видела, как и не из такого выпутывались. Не верю, что вообще никак вернуться нельзя! Я обучена ориентации в Пределах!
— Теоретически, конечно, можно, только вот сколько времени это займёт, если вообще удастся? Тридцать лет? Пятьдесят? Двадцать были рекордом. По быстроте, не длительности. Отдельная проблема — выбраться во внешние территории. Как Вы сказали? В Пределы. Когда вы могучий разумом и телом праправнук Эрмия, окружённый к тому же верным войском, на это ещё можно рассчитывать, но в данном случае… Искренне сочувствую, но я бы на Вашем месте извлёк пользу из сложившейся ситуации. Устроим Вас на хорошую кафедру, может быть, даже моим ассистентом. Да, наверняка получится. Если Вы учитесь — учились — там, где я предполагаю, опыта у Вас побольше, чем у иного младшего научного сотрудника.
— Так это не другой корпус? Не университет? Где я в таком случае? И Вы… почему надо баррикадироваться по ночам?
— Увы, нет. Что касается ночей, сейчас стемнеет, и Вы сами всё увидите. А, вот они.
Мишель показал небольшой экранчик на угловом комоде, который я принимала за миниатюрный телевизор или поставленный «на дыбы» планшет. У нас таковые не в ходу, но мало ли что ещё чудного тут придумали.
На экранчике, неуверенно помелькав пару секунд, установилась сетка из трансляций с камер слежения, развешанных, похоже, в каждом коридоре и кабинете, а также во всех очень вытянутых внутренних дворах. Нет, не дворах — на улицах. Сдается мне, это здание (ибо это точно был не мой университет) действительно окружалось подобием города.
И теперь по нему, материализовываясь буквально неоткуда, рыча, шурша, стуча когтями и копытами, вынюхивая и высматривая несчастных незамуровавшихся, ползла орда тварей, место которым разве что в не попавшимся ещё медиевистам самом полном бестиарии. Вот на звёздный глобус села сова — сова как сова, только глаза у неё вращались совершенно по-человечески, и размером она вымахала больше какого-нибудь дога. По мостовой улочки, точь-в-точь старая Рига или Нюрнберг, пробирался бескрылый гибрид льва и орла. Там, где давеча беседовали сумасбродные философы, в читальном зале с круглыми деревянными скамьями, теперь рыскал, роняя капли голодной слюны, взъерошенный угольно-чёрный поджарый волчище с шестью сверкающими ослепительно белыми глазами. Подбирался он к коридору, пугающе похожему на тот, что вёл к нашему скромному убежищу.
Профессор, верно, привычный к созерцанию подобных ночноходящих феноменов, всё равно выглядел неважно. Обо мне и упоминать не стоит. Наше практически замершее в тишине дыхание прервал очень плохой, ну просто ужасный, совсем-совсем нежелательный звук. Скрип незакрытой двери. Мы точно запирали её в два этапа, если не в три — я помню замок вверху, у ручки, и задвижку у самого пола.
Не тратя время на лишние комментарии, хозяин студии налёг на дверь, дёргая все существующие закрывающие механизмы, коих оказалось пять. Увы: они продолжали капризно болтаться, а дверь — предательски скрипеть при каждой попытке.
— Ah merdre.
Что и требовалось доказать: в кризисной ситуации даже лучший учёный переходит на родной язык. Неизвестно, что беспокоило его сильнее: собственная безопасность или моя, но формальное полутело француза земерцало и было таково.
Типичная защитная реакция сновидца. Не мне его осуждать. Зато мне искать способы побега.
Не отворачиваясь от входа, из которого в любой момент могло ворваться волкоподобное чудище или его ещё более голодный сородич, я принялась лихорадочно обшаривать глазами комнату, то и дело поглядывая на экран. Повезло же профессорам, в чьих коридорах мирно скакали златорогие олени!.. Кстати об оленях. Занавеска. Отважившись всё-таки показать двери спину, я со всей ловкостью умирающего от страха проковыляла к кухне, думая лишь о том, открывается окно или нет. Штора поддалась, и рама тоже открылась, обдав меня потоком свежего ночного воздуха — какого-то знакомого.