Петербургского. Из половинного окошка мне предстали сфинксы с Банковского моста. В профиль. Кто их, бедолаг, так развернул, рассуждать было недосуг, потому что над их родной набережной, в типичном белоночном оранжево-фиолетово-синем небе, парили незнакомые точечно светящиеся механизмы и смутно знакомые крылатые существа. Машин было на удивление мало, вернее, ноль. Зато имелись вцепившиеся в сумки эмансипированные дамы, спешашие по делам: их по-современному яркие, по-античному скроенные туники слегка развевались на ветру, теребящем также почти одинаковые пучки волос — явную местную моду. Другие прохожие никуда не торопились: мужская компания, обнявшись за плечи дружбы и балансировки ради, горланила весёлые и, надо признать, мелодичные песни, допивая горячительное из кожаного бурдюка. Можно было бы сказать, что настроение поющих описывалось поговоркой «без штанов, а в шляпе», но штанов на них не было — зачем штаны, если у тебя не ноги, а копыта, и те в кудрявой шерсти, а шляпу в любом случае продырявили бы рога всех видов и размеров? Я, с раскрытым ртом, застыла в нелепой позе: одна нога на кухонной столешнице, другая висит, руки то ли открывают, то ли удерживают, словно последний щит от чуждой реальности, оконную ручку. Очень не хотелось обращать на это внимание, но мостовые звери выглядели подозрительно настоящими. Двигаться они, конечно же, не могли: вода, наверное, как-нибудь так отражалась.
Приходилось признать: похоже, вместе с хтоническим зверьём ночь здесь захватывает и эта альтернативная петербурго-античность — и не факт, что на улице будет безопаснее.
Скрежет хтоневолчьих когтей о дверь мигом заставил меня передумать. Рванув на себя ручку, я вывалилась на тротуар, угодив, к счастью для костей и к несчастью для кожи, в колючие цветочные кусты — в отличие от некоторых неопределившихся, я, благодарение Серой, некогда совершила вполне себе полный переход.
Впечатления от первых шагов по набережной я бы сравнила разве что с первыми осознанными сновидениями. Помните, как это? Ступаешь как по льду, распахнув глаза и расставив руки из-за головокружения, одновременно боясь и невероятно радуясь новому, такому настоящему миру, который хочется впитать и запомнить.
Самая настоящая реальность. Одна из возможных, куда меня пустили. Но восхищения следовало отложить до лучших времён. С тревогой оглянувшись на окно, я поспешила просить защиты у ближайшей компании — тех самых подвыпивших приятелей.
Мужчины, прервав очередной гимн радостям жизни с применением нецензурных идиоматических выражений, сочувственно выслушали мои панические лепетания, похлопали меня по плечам, рукам, а также, якобы случайно, некоторым другим местам и, окружив копытно-рыцарской процессией, предводительствуемой талантливым игроком на свирели, препроводили на деревянную скамью в круглом сквере, по густоте совершенно уже совершенно летней листвы приближавшемся к рощице. Там, у небольшого фонтанчика с весёлым гипсовым дракончиком, мне сообщили, что «институтские собачки» здесь никого не пугают, ничего из ряда вон выходящего собой не представляют, и вообще, надо не ерундой маяться, а заранее, прежде всех медлительных дураков, праздновать свадьбу.
— Кого с кем?! — подскочила я на скамейке.
— С тобой я бы хоть щас сыграл: сперва дуэтом, потом в кустах, затем свадьбу, —подмигнул самый юный из зооантропоморфов. — Но придётся подождать: sumus dii minorum gentium; cedo majori.
— Что-то я запуталась. А кто ж тут superior?
— Конечно, запуталась! — захохотал его друг постарше. — Ты хотела что-нибудь вспомнить, красавица? Айда с нами! И без интеллигенции обойдемся! Как у вас говорят? Меньше знаешь — лучше спишь!
— А лучше всего спиться спьяну! — зазывали меня джентльмены под градусом…
К чёрту кеннинги — сатиры и фавны.
— Сомневаюсь.
Я попыталась отделаться вежливой улыбкой, но куда там: если и древние не могли сопротивляться их радостному буйству, то мне и подавно не полагалось. Раздобыв откуда-то глиняную миску и влив в меня две полные дозы терпко-сладкого густого напитка — «для храбрости» и «за молодожёнов» — копытно-рогатая братия ещё пуще развеселилась и принялась наигрывать, отплясывать и голосить с удвоенным энтузиазмом.
— Мумут на вас нету! — пробормотала я с напускной сердитостью, но улыбаясь до ушей. Держаться на скамейке прямо можно было даже не пытаться.
В голове замельтешили странные образы.
«…если, как говорят, наша реальность исторически развивается по спирали и имеет две стороны — митическо-теневую, сновидческую, и дневную, ясную — то если когда-нибудь произойдёт пресловутое светопреставление, она распрямится и развернётся: потусторонний сюрреалистический мир мифов, снов и фантазий соединиться с нашим, все жившие люди воскреснут, а все возможные эпохи будут существовать одновременно, сохранив лучшие свои черты — может, рядом, как соседние территории».