«В основе архетипа прекрасной дамы изначально лежал образ некоей богини(?) — спящей в лодке хрупкой девушки с каштановыми волосами в нежно-алых одеждах, потом он уже перешел в трагичный образ вроде Офелии с картины прерафаэлитов (это иллюстрация к статье) и Элейны (Леди Шалот)»
Обе, кстати, в воде и с закрытыми глазами.
В статье (лекции? сказке?) приводится и хорошая цитата :
«(гравюра?) из (…) отображает наиболее страшное последствие любви прекрасной дамы (к нечеловеку?): самопроизвольный вызов тёмных потусторонних сил».
На сопроводительной иллюстрации у озерца стоит девушка в платье с длинными рукавами, как Гвиневра на известной картине, и что-то в него наливает, а справа и немного за её спиной нарисована окруженная чернотой и чёрными, сливающимися с фоном, перьями мужская фигура, держащая маску треугольных форм под стать самой черноте».
На карту какую-то похоже.
Кто этот в перьях?»
— Много они тебе успели споить? — растрясла меня, подобно последнему пьянице развалившуюся на лужайке, медноволосая женщина с чертами прерафаэлитской же натурщицы. Не Офелии, кого-то другого.
— Не много. Но точно достаточно.
Помимо мифопоэтического бреда на память давили все подробности «приглашения» одного провиденского писателя в тело Михаила, авторитарные замашки Серой в парадоксальном сочетании с её же почти материнской заботой, скандал с дурацкими выдумками некогда талантливого Весёлова, дурной сон — нет, не сон, детство! — до университета… Вспомнилось не прямо-таки всё: какая-то крупная нежеланная пакость мирно спала — и хорошо, пусть продолжает в том же духе.
Дама поднялась с коленей. На ней, как и на замеченных из окна жительницах альтернативного Петербурга, была накинута слегка просвечивающая туника грозового цвета. Свободные же у них тут нравы!
— Держи: съешь, только медленно, — протянула она мне крохотную сушёную ягодку. — Поможет. Медленно, кому говорю!
Когда я наконец откашлялась, едва воздержавшись от дегустации фонтанной воды, незнакомка за руки подняла меня с лужайки, оказавшись выше на голову. Парнокопытные «джентльмены» нигде не показывались.
— Стоишь? Приходи в себя, давай пройдёмся, а ты расскажешь, как ученицу Ночных сюда занесло.
— За что такое вульгарное прозвание? Вы будто под солнцем гуляете. Ой,
— всученное питьё ещё оказывало языкоразвязывающее действие, — Простите, я… А это кто?
За нами мерным шагом следовала миловидная процессия из играющих мускулами и сверкающих органическими орудиями убийства медведя, двух львов и волка — слава всем, обыкновенного. И даже ласкового, как выяснилось, стоило ему приблизиться к даме в тунике.
— Не бойся, они мышки не обидят. Ну и некоторые травы их успокаивают. А твоя весёлая компания убрела добровольно, никем не поужинали.
— И на том спасибо. Хорошие, в общем-то, ребята. А Вы хорошо разбираетесь в травах, как посмотрю!
Медленно ворочая языком, шестерёнками и ногами, я пустилась в пересказ всей эпопеи, начиная со странностей преподавательницы онейронавтики и заканчивая собственной необдуманной инициативой помощи ей.
От рассказа я то и дело отвлекалась, чтобы полюбоваться архитектурой: стиль окружающих зданий, вроде бы таких знакомых, предсказуемо отличался большей, что помнилось, «античнотой»: никакого тебе северного модерна и екатерининского барокко.
— Я понимаю, что история деканши звучит странновато, даже нелепо, — добавила я для проформы в финале. — Очень сложно подобное представить, да?
— О нет, я представляю, — без тени иронии и недоверия отозвалась женщина. — А вот тебе не кажется, что пора перестать издеваться? Добрый смех и лёгкость — это хорошо, если они не душат чувства. Ты же не позволяешь себе наслаждаться красотой жизни, иронизируя надо всем и вся без разбору. Я права?
— Но штампы — это ведь не комильфо. Дурновкусие.
— Слепой повтор без постижения сути — да. Искренние эмоции — отнюдь. Архетипы не просто так стали архетипами. Настоящий пафос не уродлив, это свидетельство важности момента.
Мысль стоила обдумывания. Мы как раз проходили мимо утопающего в зелени, не искалеченного «реставрацией» Летнего сада, где собрался миниатюрный концерт. Расположившись на ступенях павильона, окружённого притихшей толпой, на лире играл совсем древний старик. Причём с закрытыми глазами. Его сильный, резонирующий без всякого микрофона голос никак не вязался с видимым возрастом.