К делу подключилось гестапо. И тут вспомнили о неподтвержденных отчетах бомбардировщиков и о том, что каждый самолет имеет на борту достаточно сильную радиоустановку.
Через несколько часов два офицера и один гражданский в сопровождении группы эсэсовцев появились на полевом аэродроме эскадры, зашли в штаб и потребовали встречи с командиром. Штабные канцеляристы почти не обратили на них внимания. Подумаешь, какие-то пехотинцы: капитан и обер-лейтенант! Наверно, пришли клянчить самолет для перевозки в Германию каких-нибудь ходовых товаров.
Карл Крумбайн лишь криво усмехнулся. Начальник канцелярии, фельдфебель Килау, невозмутимый восточнопрусский толстяк, сохранял при этом полное спокойствие: он-то знал, что герр Обст сидел сейчас в казино, и вытащить его оттуда мог разве что сам господь Бог.
— Господин полковник не может сейчас принять вас. Подождите, пожалуйста, — все же вежливо процедил фельдфебель сквозь зубы и снова углубился в свои бумаги. За такую братию, даже не предупредившую заранее о своем приезде, никакой выволочки от начальника он не ждал.
Но прибывший обер-лейтенант, вдруг выскочил вперед и рявкнул:
— Я требую, чтобы вы немедленно…
Однако, в тот же миг осекся: гражданский одернул его, словно малого ребенка, и едва заметно укоризненно покачал головой. Молодой офицер молча отступил назад, но так угрожающе уставился на хозяина канцелярии, что тот сразу понял: первое впечатление оказалось обманчивым, и перед ним стояли какие-то особенные офицеры. Он мгновенно перешел на казенно-служебный тон:
— Крумбайн! — рявкнул он на штабного радиста. — Немедленно разыщите господина полковника! Он, вероятно, где-то на аэродроме. — Потом схватил телефонную трубку и передал приказ на коммутатор: — Если командир эскадры позвонит, немедленно сообщите мне! — Наконец, повернувшись к офицерам, он заискивающе предложил им: — Может быть, господа желают пройти к начальнику штаба? С ним, пожалуй, господин полковник свяжется в первую очередь…
Произнося последние слова, фельдфебель спохватился, что совершил, возможно, непоправимую ошибку: ведь он совсем не знал, с кем имел дело! И какой же болван там, на посту пропустил этих офицеров, не предупредив его по телефону? Если же он теперь захочет проверить их документы, то просто станет посмешищем… Но, в конце концов, должны же были охранники выяснить кого пропускают?! Он уже подыскивал повод связаться с ними, как вдруг зазвонил телефон. Карл Крумбайн, не успевший выйти из канцелярии, снял трубку, и из нее в напряженной тишине отчетливо послышался взволнованный голос:
— Докладывает начальник аэродромного караула фельдфебель Гацке. Только что часовой пропустил к вам двух офицеров, пять эсэсовцев и одного гражданского. Они, возможно, с проверкой: документы офицеров подписаны главнокомандующим вермахта и начальником полевой жандармерии, а удостоверение гражданского — самим Гиммлером. Но я вам ничего не говорил!
Услышав это, Килау подошел к Крумбайну, отобрал у него трубку и, бесцеремонно прокричав в микрофон:
— Идиот! — с грохотом бросил ее на рычаг.
Заметив, что обер-лейтенант насмешливо улыбнулся, Килау понял, что гости тоже все слышали. Тогда он решил сменить тактику, но на это у него не хватило времени. Задержавшийся в канцелярии Крумбайн попытался, было, пройти к выходу, но обер-лейтенант, как бы между прочим, остановил его:
— Попрошу вас остаться, а всех принять к сведению, что впредь без моего разрешения никто не имеет права покидать помещение!
От этих слов Килау испугался даже сильнее, чем штабной радист. Вот, значит, чем запахло! Надо было немедленно сообщить о случившемся начальнику штаба, и он поспешно двинулся к соседней двери, но тут же остановился, как вкопанный, услышав за спиной холодный, насмешливый голос обер-лейтенанта:
— Это касается и вас, дружище!
Замерев на месте, Килау был похож сейчас скорее на застывшую статую, нежели на весьма почтенного гауптфельдфебеля, права которого в канцелярии уважали даже штабные офицеры. К нему, который выдавал свидетельства об отпусках, распоряжался спецрейсами, распределял внутренние наряды, к нему, который был в курсе всех официально запрещенных офицерских развлечений, к нему обратились столь пренебрежительно и бесцеремонно! Такое мог позволить себе либо какой-нибудь офицер-молокосос из другой части, либо же человек, осознающий свою силу. Еще больше он запаниковал, когда обер-лейтенант распахнул дверь в коридор и грубо скомандовал:
