— Господа, что все это значит?! — фыркнул разъяренный майор.
Ему ответили холодно и сухо:
— Я доложу о вас. Пожалуйста, назовите вашу фамилию и причину визита!
Толстяк был вынужден покориться, и унтер-штурмфюрер исчез за дверью.
Вскоре майору разрешили войти, и он скороговоркой доложил о готовности экипажей к вылету.
— Передайте экипажам, чтобы все разошлись по своим помещениям и ждали. Вылет задерживается на неопределенный срок. Только, прошу вас, без нервов! — приказал полковник.
Гражданский едва заметно кивнул.
Как только майор вышел, все четверо снова склонились над бумагами, старательно изучая одно личное дело за другим и уделяя особое внимание радистам экипажей.
Тем временем Карл Крумбайн уже догадался, что офицеры искали ненадежных лиц, вроде тех, что отбывали наказание или исключались из «Гитлерюгенда» или СА, но пока что ничего не находили. Когда очередь дошла до бумаг унтер-офицера Вернера Мильднера, Крумбайн затаил дыхание, но, слава богу, они оказались в полном порядке и не привлекли особого внимания проверяющих.
Приказ о задержке вылета экипажи встретили спокойно. По разным причинам это случалось и раньше, в основном — в связи с непогодой. Туман над объектом, отсутствие данных воздушной разведки, изменение боевой обстановки приводили порой к переносу, а то и к отмене вылетов.
И только Аксель догадывался о связи между действиями контрразведки и установленной отсрочкой. Узнав о появлении полевой жандармерии, он в первые минуты думал, что уже пропал, и, словно загнанный зверь, напряженно прислушивался к каждой новости, проникавшей из штаба. К сожалению, просачивалось оттуда не много, и он каждую минуту ждал, что его вот-вот вызовут, но никак не мог решить являться ли на этот вызов или нет. Однако внешне он оставался спокоен и постепенно приходил к выводу, что речь там, в штабе шла все-таки не о нем. Видимо, что-то другое привело в их часть полевую жандармерию, и если их еще допускали к полету, значит, какой-то непосредственной опасности пока что не было.
Тем не менее, обстановка оставалась тревожной… Вместе с товарищами по экипажу он сидел на траве, недалеко от машин, однако на таком расстоянии, чтобы их не могли подслушать и, дымя сигаретой, обсуждал совместные действия на случай, если их все-таки вызовут. Легче всего было сесть в самолет и под предлогом выруливания дать по газам и улететь. Правда, небо сейчас было звездное, лунное, в связи с чем они наверняка стали бы прекрасной мишенью для истребителей, даже если бы погасили все огни, но, не смотря на это, они все же решили прибегнуть к данной авантюре и не являться на вызов, если таковой с командного пункта все же поступит.
Но время шло, а ничего не происходило. Наконец, где-то за полночь, была дана команда на вылет. Еще мгновение — и мертвую тишину, царившую над огромным аэродромом, разорвал рокот моторов, который через несколько минут перешел в оглушительный рев. Это механики из наземного персонала в последний раз проверяли самолеты перед тем, как передать их экипажам. Неуклюже, словно сказочные доисторические чудовища, выползали машины на свои позиции, и трудно было даже предположить, что совсем скоро оказавшись в воздухе, они превратятся в легких, элегантно парящих птиц.
С командной вышки, расположенной у взлетной полосы, через каждые три минуты их по очереди вызывали на линию старта, где каждая из них включала сигнальные огни, прожектор и ожидала разрешения на взлет.
Где-то в половине второго вызвали, наконец, и "Берту-Марию". До последней минуты Аксель, Клаус, Густав и Вернер ждали какого-нибудь подвоха, и, лишь, оторвавшись от земли, почувствовали себя в полной безопасности. Однако, проведенные в напряжении часы показали, в какое опасное положение они попали. Впервые обдумывали они возможность совместного побега за линию фронта, но чтобы совершить его, необходимо было уговорить сначала лететь вместе с ними штабного радиста — формально он давно уже принадлежал к их компании.
Между тем они связались с советской радиостанцией, но никаких переговоров вести не решились, попросив лишь дать им для связи новую радиоволну.
Поскольку офицеры, просматривавшие документы, ничего подозрительного не нашли, им ничего не оставалось, как дать разрешение на вылет. Командир эскадры к тому времени, снова почувствовав себя хозяином, пригласил их поужинать, но офицеры не захотели идти в казино. Тогда полковник велел подать к нему в кабинет, и им подали столько, что хватило бы накормить целый взвод изголодавшихся пехотинцев, по качеству же эта еда сделала бы честь лучшему международному ресторану. В кабинете пили французский коньяк три звездочки и греческое красное вино, а в канцелярии эсэсовцам подавали исключительно чай с ромом и водку. Таким образом, все, по мнению Обста, соответствовало установленному порядку.