Поначалу Карл надеялся хоть на секунду прикоснуться к ключу аппарата Морзе, но это было невозможно. Присматривавший за ним эсэсовец сам прослушивал все переговоры и при этом ни на мгновение не спускал с него глаз. Вот «Берта-Мария» сообщила, что возвращается на базу. Обст хотел дать ей разрешение на подлет в порядке общей очереди, однако гражданский распорядился предоставить ей преимущество над другими самолетами. Карл лихорадочно размышлял, как ему подступиться к ключу, но эсэсовец хладнокровно отклонял все попытки подменить его. И все же в последний момент Карл нашел выход.
Он попросил разрешения выйти в уборную и, оказавшись на улице, быстро побежал к замаскированному боксу, где стояли резервные машины. Через секунду он был уже в кабине одной из них, но наземная обслуга сняла с нее гальванические батареи, питавшие радиостанцию. Пришлось попытать счастья на другой. На оклик часового он назвал свое имя и смог беспрепятственно проникнуть на место радиста. Несколькими привычными движениями Карл включил аппарат и настроил его на волну аэродромного пеленгатора. На этой волне он хотел — пусть даже в последний момент — предупредить своих друзей.
Когда он вернулся, эсэсовец, равнодушный и скучающий, все также сидел за столом, видимо ничего не заподозрив. Только теперь Карл осознал, как серьезно он рисковал, и какая опасность угрожала ему, если бы его разоблачили, но быстро отбросил эти мысли, ведь Вернер был его другом. Если подозрение все же падет на него, уж он постарается как-нибудь выкрутиться. Единственное затруднение он видел в том, что во время посадки машины надо будет еще раз покинуть радиорубку.
Сообщив на командный пункт о выполнении боевого задания, Вернер снова включил танцевальную музыку. Ровно за пятнадцать минут до приземления, он запросил разрешение на посадку и бесстрастно ожидал, где будет принята «Берта-Мария», потому что нередко бывало так, что из-за неблагоприятной погоды им приказывали приземлиться на одном из двух полевых аэродромов эскадры или вообще в другом месте.
Несмотря на туман над аэродромом, их принимали. Как обычно, Вернер настроился на радиоволну пеленгатора и получил посадочный номер пятнадцать. Радиста немного удивил такой малый номер, потому что, по его подсчетам, уже намного больше машин должно было вернуться раньше них. Ему и в голову не приходило, что ранее уже шесть машин были перенаправлены на другой аэродром. Удивляло и то, что с пеленгатора морзянкой передали приказ снизиться до трехсот метров и сразу дали разрешение на посадку. Обычно так не делалось, когда аэродром был в тумане. Значит, перед ними не было ни одной машины.
Чтобы Клаус мог непосредственно слышать указания с аэродрома, Вернер привычно подключил на волну пеленгатора СПУ, иначе ему пришлось бы все передавать самому, а это делалось лишь в тех случаях, когда сам пилот не мог свободно и достаточно быстро расшифровывать знаки Морзе, поступавшие с пеленгатора.
Необходимые коррективы передавал знакомый обер-фельдфебель, сидевший на аэродроме, который в результате вывел «Берту-Марию» на луч прожектора, направленный на посадочную полосу. Теперь им оставалось только держать курс и постепенно снижать высоту. Перед самой землей радист-пеленгаторщик взял управление на себя, потому что сквозь плотный туман видел машину лучше, чем экипаж землю.
Выпустив шасси, самолет пошел на посадку. Далее успешное приземление зависело только от умения пилота быстро и точно реагировать на каждый сигнал, поэтому существовал неписаный закон: во время посадки никто не имел права мешать пилоту или даже говорить с ним.
И все же Вернер не удержался от восклицания, когда увидел, что над летным полем кружили на разных высотах еще три машины. Значит, «Берту-Марию» принимали вне очереди. При нормальных условиях такие льготы предоставлялись либо командирскому, либо поврежденному самолетам — они имели право приземляться раньше других, и только машина, подававшая сигнал «ЅОЅ» принималась еще быстрее, потому что сигнал «ЅОЅ» означал, что жизнь одного или всех членов экипажа находилась в опасности.
Это случалось тогда, когда, например, один из летчиков был ранен, истекал кровью, или машина по каким-то причинам загоралась либо имела повреждения, не позволяющие пилоту свободно управлять ею. В таких случаях на аэродроме объявлялась тревога, по которой все самолеты, автомобили и другой транспорт должны были покинуть не только аэродром, но и его окрестности, пожарная команда готовиться тушить огонь, а санитарные машины заводить моторы и ожидать в полной готовности выезда для оказания медицинской помощи членам экипажа. По тем же причинам другим самолетам и радиостанциям, работавшим на волне потерпевшей машины, незамедлительно запрещалось вести переговоры по радио.