Через мгновение Вернер получил «уведомление» в получении радиограммы, однако, для дальнейших переговоров незнакомый партнер предложил ему перейти на другую волну. Вернер согласился и, недолго думая, записал ее карандашом на чехле аппарата.
Несколько месяцев все шло хорошо. Немало важной информации успел передать Вернер, и каждый раз его слышали уже с первого вызова. Это придавало уверенности и убеждало в том, что там, на другом конце работают опытные и внимательные люди. Со временем эта уверенность переросла в невыразимое ощущение общности, почти единства между экипажем «Берты-Марии» и командой советских радистов.
Однажды по эскадре разнесся слух, что их переводят на новое место, но через некоторое время он бесследно рассеялся, как и многие другие «секреты на весь свет», порожденные каждодневной солдатской жизнью. Однако, как впоследствии оказалось, этот слух не был простым домыслом.
С какого-то времени в отделе обработки аэрофотосъемок группы армий «Север» обратили внимание на определенное несоответствие между донесениями авиасоединений о выполнении боевых задач и данными фотосъемок с воздуха, которые они сами же и производили после совершения налетов. Обычно для этого применялись два независимых фотоаппарата, установленных на одном самолете и одновременно фотографировавших определенный участок расположенной под ними поверхности земли. Полученные таким образом снимки при рассмотрении через специальный оптический прибор производили эффект присутствия и позволяли рассмотреть тот или иной ландшафт невооруженным глазом. К тому же, эти снимки можно было целиком или частично увеличить, после чего, не смотря на то, что они и были сделаны с высоты трех-четырех тысяч метров, на них можно было разглядеть даже людей. Естественно, что с такой совершенной аппаратурой проверить качество каждого донесения было довольно легко.
И вот за последние несколько недель в отделе сложилось впечатление, что успехи воздушных сил в некоторых случаях были сильно преувеличены, если не сказать — просто выдуманы. Тщательно проведенное расследование не дало каких-то неоспоримых доказательств для предъявления конкретных обвинений, однако установило, что эти несоответствия имели место чаще всего в одной из близлежащих воздушных эскадр
На всякий случай об этом сообщили в штаб воздушного флота, а те, в свою очередь, проинформировали контрразведку, но контрразведка не придала особого значения этому осторожно сформулированному обвинению, списав его на мелочную ревность одного рода войск к другому. Пехотинцы никак не могли понять, почему их считают солдатами второго сорта и ощутимо «обижают» вот уже много лет, когда речь заходит о размещении, снабжении, обеспечении, отпусках, повышениях, наградах и т.д. Что делать? Офицеры контрразведки и сами этого не знали, однако не желали, чтобы эти дрязги были перенесены на их «приход»… Словом, на время все успокоилось, если не считать слухов о переводе эскадры.
Но недели через три ситуация в корне изменилась, и это произошло благодаря одной из тех трагических случайностей, которые так часто бывают на войне.
Недалеко от полевого аэродрома эскадры, как раз на полпути к фронту, на берегу небольшого озера расположилась водокачка близлежащей железнодорожной станции. И вот на этой водокачке уже несколько месяцев как расквартировалась команда немецких радистов: мотоциклист, унтер-офицер и три солдата. Все пятеро томились от скуки, поскольку им, согласно приказу, запрещалось передавать что-либо в эфир. Они имели право отвечать лишь на некоторые определенно зашифрованные позывные и только тогда переходить на регулярную радиосвязь. Эта команда была создана как запасная радиоточка, имевшая право начать действовать только тогда, когда другие станции выйдут из строя. В этом случае на нее возлагались обязанности по обеспечению на данном участке фронта связи между наземными и воздушными силами.
Таким образом, служба этих солдат ограничивалась тем, что они по очереди часами просиживали у приемника и слушали, что передают другие. Иногда при этом пальцы дежурного радиста пробегали по клавишам шифровальной машинки, похожей на обычную пишущую, и выбивали на ней поступающие из эфира знаки. Благодаря этому они всегда были в курсе событий, происходивших на фронте. Но в основном они слушали танцевальную музыку, и не особо задумывались над тем, какая из станций: английская, русская, французская или немецкая ее передавала.
Почти каждый день они были свидетелями того, как расходились утверждения геббельсовской пропаганды с суровыми реалиями фронтовой жизни. Однако, это их мало заботило. Жилось им хорошо, если не считать постоянных неприятностей с поставками. Вот, например, уже три дня они не получали свежих яиц. А вчера опять выдали ливерную колбасу в банках, которую никто не захотел есть. Лимоны тоже закончились, а кофе в зернах, так необходимого им во время напряженных ночных дежурств, осталось максимум на двенадцать чашек. Последний раз в передвижной автолавке снова не оказалось ни одной колоды карт, вследствие чего по вечерам им по-прежнему приходилось играть старой колодой, где трефовый валет был заметен уже при сдаче, поскольку у него был оторван один из уголков. А тут еще выдали только две бутылки красного вина, хотя они заказывали пять. Ну и как их теперь делить?! Конечно, офицерская столовая важнее. Если там кончалось вино, сразу же посылали самолет в Грецию, Францию или Болгарию. Это были те самые полеты, которые маскировались под перевозку каких-нибудь важных особ или транспортировку дефицитных запчастей, якобы крайне необходимых, хотя на самом деле их можно было найти десятками на складах практически любого аэродрома. Кроме того, им выдали всего лишь пять зажигалок — и это в то время, когда их вместе с кремнями так невероятно выгодно можно было обменять у гражданского населения на свежие продукты!