Теперь Хойкен мог представить себе: слегка закусив у себя в номере, выпив бокал вина и бокал шампанского, отец спускается по небольшой лестнице в бар, где скоро соберет свой круг, чтобы пообщаться. Две-три кубинские сигары, один «Магнум», бутылка «Veuve Cliquot», позже — напитки покрепче, виски, конечно, «The Singleton of Auchroisk» почти тридцатилетней выдержки. «Sir Peter Ustinov’s Bar» был его салоном. Вероятно, старик обосновался там, словно король, которого всегда ожидала целая толпа людей, понятия не имеющих, с кем они встречались.
— Вы сказали, Петер, что он с удовольствием общался в баре, но знаете ли вы, с кем? Приглашал он туда своих знакомых или друзей из Кёльна, или это были чужие, случайные посетители?
— Не могу сказать точно, господин Хойкен. В конце концов, я не всегда был с ним. Но, насколько могу судить, со знакомыми он встречался реже, чем, как вы выразились, с чужими. Он был любопытным и интересовался, о чем они думают, что с ними происходит. Я уверен, он создавал себе картину тем и чувств, волнующих его собеседников, потому что все время находился в поиске новых идей для книг. Последние годы он все больше и больше тревожился за будущее своих издательств и всего концерна.
— Он делился этими тревогами?
— Да. Он говорил иногда, что сейчас книги не делают, а позволяют делать. Издатели ждут, чтобы агенты приходили с новыми названиями, они покупают то, что им предлагают. И что в итоге? Они не создают больше собственных программ и ничего не планируют. Ваш отец говорил: «Раньше мы сами открывали своих писателей и выращивали их. Раньше издатели сами придумывали названия. Мы были не зависимыми от вкусов других людей, мы имели свой собственный вкус. Мы устраивали дебаты и дискуссии и формировали книги, вместо того чтобы только заносить их в сборник, когда они поступили в продажу».
Хойкен удивлялся тому, с каким воодушевлением говорил его собеседник. Итак, он не только зависел от отца, но каждое его слово воспринимал как глубокую мудрость. Вероятно, в течение двух последних лет отец все больше покорял его, так что из Файля получился биограф, который не только кропотливо собирал материал, но и всей душой любил своего шефа. Биограф, который верит всему, что сообщает ему его объект. Биограф, которому через некоторое время уже не удастся сохранить и малейшей дистанции между собой и своим предметом. Только сейчас Георг постиг, кто перед ним сидит.
— Лизель Бургер, — сказал Хойкен, — ничего не рассказывала об этом. Но она говорила, что отец вечерами часто уезжал, причем было видно, что эти поездки доставляют ему удовольствие.
— Да, конечно. Иногда он, к примеру, посещал филармонию или театр или шел в хороший ресторан.
Отец один на концерте или в ресторане — этого Георг не мог себе представить. Думая, нужно ли подробно расспрашивать об этом, Хойкен положил в рот последний кусок буженины и какое-то время смаковал соленые, вызывающие жажду волокна, застрявшие между зубами.
— Несомненно, сейчас вы спросите меня о том, что называют «женскими историями», — сказал Петер Файль.
— Н-да, — отвечал Хойкен, — вы настоящий профи, Петер, вы знаете свое дело. Как раз сейчас я и обдумывал, как мне вас об этом спросить.
— Давайте сведем все к одной простой и короткой формуле: я ничего не знаю об этом.
— Что? Вы ничего не знаете? Этого не может быть. Чтобы вы совсем ничего не знали, это просто невозможно.
— Однако это так, господин Хойкен. Я действительно не знаю совсем ничего. У вашего отца тоже были свои секреты.
— Ага, у него были секреты, хотя бы это вы знаете. Пожалуйста, скажите мне, что вам еще известно. Можете быть уверены, что это останется между нами.
Петер Файль съел свою копченую итальянскую колбасу. Теперь он был носителем тайны, и ему хотелось пококетничать.
— Иногда, когда я приносил деликатесы в номер, ваш отец прятал в ванной комнате еще одного человека, я это знаю. Дважды я видел вашего отца, правда, на большом расстоянии, в сопровождении женщины. Она держала его под руку.