Однако в Париже он так хорошо приспособился, как никто и не ожидал. Франция и ее культура, казалось, были созданы для него. Друзья отца, тамошние издатели, вдруг начали сообщать ему, что молодой немецкий, как там называли Кристофа, стал любимцем парижского общества. С ним произошли удивительные перемены. Это было заметно уже по его внешнему виду: он стал как-то особенно элегантно одеваться и приобрел уйму близких друзей. Из-за его многочисленных дружеских связей с авторами мака заподозрила, что Кристоф стал гомосексуалистом, однако когда он возвратился в Кёльн, то опять поразил всех, на сей раз бесконечными мимолетными связями с женщинами. Даже отец, на которого поначалу эти манеры ловеласа произвели впечатление, со временем стал считать его многочисленные интрижки чересчур многочисленными.
Хойкен подумал, что определенный шарм, который Кристоф приобрел за годы учебы во Франции, все еще сохранился, но в немецком обществе брат выглядел чужим. Издалека в одежде с иголочки, которая сидела на нем как влитая, его можно было принять за интересную, много путешествующую личность, которая имеет мало общего с Германией. Как издателю, который придавал большое значение крепким связям с авторами, этот имидж подходил Кристофу идеально. Он окутывал его романтическим флером и еще сильнее подчеркивал его эмоциональность.
— Меню действительно начинается с рыбы? — Хойкен не прекращал злить брата такими вопросами. Чтобы подчеркнуть свою неосведомленность, он схватил маленькую желтую карту, в которой каждое блюдо было так подробно описано, что его было даже утомительно читать. «Dorade royale sur une purée de pommes de terre á l’huile de ciboulette…» — читал он, специально растягивая слова, будто тут же переводил каждое слово отдельно.
— Пожалуйста, прекрати, — прервал его Кристоф. — Твой французский с каждым годом становится все хуже.
— Речь идет о дораде на картофельном пюре, — продолжал дурачиться Хойкен. — Что на нем royale есть, мы, надеюсь, увидим.
Желая предотвратить назревающий конфликт, возле них снова появился проницательный патрон. Кристоф обрадовался. Наконец у него появилась возможность подискутировать о том, что больше подходит к королевской дораде — шабли или «Sancerre». Хойкен делал вид, что следит за беседой с большим интересом, но на самом деле незаметно осматривался. Что бы он ни говорил, но места, которые его брат выбирал для совместных ужинов, всегда были вполне удовлетворительными. «Le Moineau» тоже нравился ему. Старинное золото на стенах и орнамент в молодежном стиле. Пол выложен черной и белой плиткой, а само помещение разделено колоннами, отчего кажется, будто находишься на шахматной доске. Молодые официанты в бело-голубых полосатых рубашках все время снуют от столика к столику. Очевидно, у них не было закрепленной за каждым территории. Они следили за всем и везде успевали. Падающая салфетка подхватывалась на лету и водворялась на место.
То, что «Sancerre» все же лучший выбор для дорады, патрон доказал с двух позиций: во-первых, из-за его молодой свежести, а во-вторых, из-за острого привкуса. Кристоф, как бы он ни торопился, всегда стремился показать, что у него есть время, чтобы обсудить, какое вино подходит к данному блюду, или до мелочей продумать меню. На его месте Хойкен давно бы уступил выбор хозяину ресторана, чтобы сократить пустую болтовню.