— Знаешь ли ты, вообще, какую последнюю грандиозную вещь наметил отец? — вдруг спросил его Кристоф.
Хойкену хотелось распробовать принесенное блюдо, перемешать лук с картофелем и подцепить вилкой с маленьким кусочком рыбы. Его желание проделать это было так велико, что он пропустил вопрос Кристофа мимо ушей.
— Ты имеешь в виду новый роман Ханггартнера? — Георг быстро отправил кусок рыбы в рот.
— Ханггартнер? Ханггартнер — это преходящая ценность. Пусть радуется, если его последний роман потянет на столько же, на сколько не тянули его предыдущие романы.
— Он потянет и на больше. Это я тебе говорю. Ты бы радовался, если бы среди твоих авторов хоть один сравнился с ним.
— Да, да. Очень хорошо. Минна сказала мне, что ты лично хочешь заниматься романом Ханггартнера.
— Пока еще нечем заниматься, у нас нет даже рукописи. Надеюсь, Минна тебя об этом тоже проинформировала.
— Нет, не проинформировала. Однако я о многих вещах осведомлен намного лучше, чем ты. Во всяком случае, сегодня я узнал, что отец запланировал еще одну, последнюю грандиозную попытку. Минна показала мне его проектные планы.
— Проектные планы? Какие проектные планы?
— Ну, я же говорил, ты не имеешь об этом ни малейшего понятия. Отец хотел увенчать дело всей своей жизни этим последним завоеванием.
— Последняя территория, как ты это называешь? Ты имеешь в виду Аляску или, может, Гренландию? Или это другое «белое пятно» на Земле? Я весь дрожу от нетерпения. Я хочу немедленно отправиться покорять этот райский, еще не открытый остров.
— Тогда держись крепче, мой милый, потому что отец думал о Европе, и не меньше.
Хойкен с удовольствием съел дораду с несравненным картофельным пюре и как раз принялся за «Sancerre», чтобы докопаться, что же означали слова «острый привкус». Джульетта Греко уже давно исчезла в дали серых парижских улиц, и теперь ей вторил Ив Монтан со своей «А Paris». Все прекрасно. «Le Moineau» мог бы быть его любимым рестораном, если бы не Кристоф, который все время старается выставить его дураком.
— Европа? Что значит Европа?
— Да, мой милый, новый проект прост, как все гениальное. Отец назвал его «Библиотека XXI столетия». Речь идет о серии, состоящей из двадцати четырех томов в год, лучше сказать, по два тома в месяц, один — европейского автора, другой — немецкого. Все жанры — от лирического романа до очерка или литературного репортажа. Но главная идея заключается в том, что автор должен быть не старше шестидесяти лет! Что ты теперь скажешь?
Хойкен сделал второй глоток. Острый привкус означал, что еда не перебивала вкус вина. С каждым глотком вино давало о себе знать все сильнее, пока его привкус постепенно не погашал вкуса пищи. Неплохо. Не то что молодое вино, которое только незаметно сопровождает еду. Незаметно — это всегда плохо, «незаметно» — это слово, которое он по-настоящему ненавидит. Кроме Европы. «Европа» с этого мгновения стала вторым ненавистным ему словом.
— Ты мне не веришь, — торжествовал Кристоф, — думаешь, наверное, что я все это выдумал.
— Я тебя внимательно выслушал, — ответил Хойкен, — но это не похоже на отца. Первая часть проекта еще может быть его идеей. Но вторая, которая касается возраста, никак не может исходить от него. Как бы он смог, будучи сам немолодым человеком, смотреть в глаза авторам своего возраста? Что бы он сказал, если бы автор лет шестидесяти пяти принес ему рукопись и спросил, подходит ли она для его европейского проекта? «Мне очень жаль, но вы слишком стары»? Нет, это не может быть его идеей.
— Ну, ладно, предположим, мы отбросим эту идею с возрастным ограничением, как тебе остальное?
— Я должен узнать обо всем больше и подробнее, но в общих чертах идея мне нравится. Запоминающаяся, простая, четко обозначенная, а главное, это перспектива развития литературы, устремленная в будущее.
— Да, я тоже так думаю. Наш старик, мой милый, заткнул нас за пояс. Ведь этот проект не пришел в голову ни мне, ни тебе. Мы слишком медлительны и трусливы, чтобы заглядывать в будущее, но, прежде всего, мы не умеем думать так просто, как он. О Европе. Как о единственно возможном будущем литературы. О политике. Об общественности. Европа — это центральное, главное слово этого столетия, но мы оба, к сожалению, не додумались до этого. Несмотря на наше образование, а лучше сказать, из-за нашего образования мы так и не пришли к этой простоте. Я тебе говорю, я был потрясен, когда сегодня утром Минна показала мне планы отца. Он нацарапал их от руки на четырех листах бумаги, только заглавие отпечатано. Он рассматривает их как свой тайный, хорошо охраняемый динамит. Самое интересное, что то, чего ты как раз не ожидал от отца, исходит именно от него и оно же и является самым гениальным. Потому что новая Европа — больше не для старых костей, которые постоянно говорят о де Голле и Аденауэре, понимаешь? Поэтому отец и установил возрастные границы, чтобы заставить молодежь выйти наконец из своих укрытий.