Эти места с их турецкими киосками, закусочными и шикарными ресторанами, собственно говоря, тоже являются территорией, как говорит Кристоф. Возможно, было бы неплохо выпустить о ней маленькую карманную книжку. Указать в ней все рестораны, часы работы каждого киоска и добавить к этому беседы с жителями, их истории, их жизнь. «Как я, будучи отцом большого турецкого семейства, обеспечиваю своих родных». Что-нибудь в таком роде, неплохая идея. Определенно, этим людям есть что рассказать. Удивительные истории о том, как бабушка плела корзины где-то в Анталии и таким образом зарабатывала на жизнь, а отец перетащил всю семью в Кёльн и неплохо получал на «Форде». У двух его сыновей собственные рестораны, а третий, гений в работе с недвижимостью, купил здесь половину земельных участков. Десять внуков, один уже баллотируется от партии «зеленых», ни один из них больше не верит в Аллаха, в то время как отец упорно пьет только турецкий чай и еще ни разу не прикоснулся к настоящему кёльнскому пиву.
Хорошая идея, эти территории. В сущности, этим он обязан Кристофу. Идею можно расширить и выпустить целую серию таких книг. Серия карманных книг о кёльнских кварталах, каждый из которых имеет свое лицо, свою гордость, свою культуру, как сказал бы внук того турка. В голове у Хойкена уже вертелись названия книг, он думал обо всех этих ресторанах, историях и культурах. Однако нужно найти хорошего составителя книг, надежного, живого, цепкого, который держал бы отряд своих информаторов в кулаке. Петер Файль подойдет для этого идеально. Итак, решено. Файль. Хойкен придумает, как сделать это предложение привлекательным для Петера.
Башни собора были видны почти все время. Они возвышались над крышами домов и иногда выныривали на заднем плане прямых рядов улиц, как два громадных темных пальца, которые оповещают: «Я здесь!». Генрих Белль как-то сказал, что эти башни не дают ему покоя. Подумать только, какую чепуху он иногда говорил. Красивый, мелодичный звон колоколов доводил его до транса. На самом деле башни собора были просто ориентиром, который был виден из любого уголка Кёльна, предшественником телевышки, если угодно. В них не было ничего священного или сверхъестественного. У них было разумное предназначение, и по поводу этого Георг с удовольствием поспорил бы с Беллем.
Сейчас Хойкен стоял перед тремя главными порталами собора. Все нижние скульптуры поблескивали в золотом сиянии прожекторов, на их фоне темным серебром выделялась ажурная резьба. Георг подошел ближе и остановился, рассматривая множество маленьких фигур. Днем они прятались в темноте, и только сейчас их можно как следует рассмотреть. Нужно сфотографировать каждую в отдельности с близкого расстояния. Можно сделать целый том с сотнями этих шедевров, на которых отдыхает глаз, — большая процессия, густой толпой плывущая через стрельчатые арки. В придачу можно рассказать историю этих прекрасных и выразительных творений, которые, кажется, только того и ждут, чтобы сбросить с себя покров тайны. Прочь из ваших укрытий, прочь из ваших камер и склепов! Итак, портал — это тоже территория, почему он раньше сам до этого не додумался? Чтобы разбудить этот мрачный, уставший от столетий камень, нужен хороший рассказчик, и не искусствовед, как Хойкен полагал раньше. Целый собор как отдельный квартал города, как маленький замкнутый мир со своими прекрасными и грустными историями — вот что это такое.
Хойкен так увлекся своими идеями, что сердце его стало учащенно биться. Его охватило волнение, он был бодрым и радостным. Георг посмотрел на отель. В окне его номера горел теплый молочно-белый свет, который создавал ощущение безопасности. Хойкен оставил торшер включенным, чтобы окно можно было увидеть с улицы. Он вошел в отель и увидел, что в баре еще есть посетители. Хойкен подумал, не зайти ли ему на огонек, и решил, что будет совсем неплохо ненадолго заглянуть туда, чтобы немного успокоиться. В баре было полно народа, свободные места оставались только у круглой стойки. Георг сел и заказал один бурбон. Все пары сидели за маленькими столиками перед большой стеклянной стеной с видом на Соборную площадь. Ночь вызывала у них чувственную сексуальность. Бокал вина, второй, и вот уже рука тянется к руке. Только бы касаться друг друга, держаться за руки, только бы не исчезать по одному в молчаливых номерах гостиницы, чтобы сидеть там в одиночку, мурлыча себе что-то под нос перед включенным телевизором. Глубокой ночью хороший бар в отеле — самая настоящая сводня. На заднем фоне негромко звучит джаз, подражая биению сердца, и алкоголь действует все сильнее. Сначала вино, потом напитки покрепче, от которых теряешь контроль над телом, — виски, джин, которые властно толкают в постель, и заранее известно, что будет утром, если наслаждаться ими ночью. Но чего хочет он? Хойкен сидит здесь один, а все другие по парам. Стыдно долго сидеть в баре одному. Он не относится к тем типам, которые сидят как загипнотизированные и, если с ними заговорить, отвечают обрывками фраз. Модное сейчас увлечение аутизмом просто ужасно. Что они находят в этом положительного? «Модное увлечение аутизмом» — кажется, звучит неплохо. Нужно будет ввернуть эту фразу завтра на встрече с Ханггартнером. «Вильгельм, как ты борешься с ночным одиночеством после встреч с читателями?» Это будет совсем неплохой вопрос. Ханггартнер загорится и будет рассуждать о различных формах поведения человека в баре. «Не могло бы это стать темой для эссе?» — лицемерно спросит он под конец. И Вильгельм Ханггартнер запишет название темы «бар в отеле» в свою засаленную записную книжку.