— Это будет… — не сдавался он.
— Мы посчитаем, исходя из розничной цены девятнадцать евро девяносто, — сказал Хойкен. — Ты получишь пятьдесят процентов гонорара. Ни один из наших авторов не получает столько и еще долго не будет получать. Без книг карманного формата и всего прочего ты сможешь, если все пойдет гладко, заработать три четверти миллиона евро.
— Да ты шутишь, — изумился Ханггартнер.
— Предоставь это мне, — сказал Хойкен, чтобы напомнить о себе как о коммерсанте.
— Да, торговля у тебя в крови, — согласился Ханггартнер.
— Да, Вильгельм, это у меня в крови. Если у меня что и получается делать, так это продавать.
— О лучшем не нужно и мечтать, — сказал Ханггартнер, гордясь им, словно сыном.
— Я надеюсь, что все в концерне думают, как ты, — ответил Хойкен.
— Силы небесные, кто же может думать иначе? Только глупцы могут думать по-другому! Кто они, только скажи мне, кто они! Я им выскажу свое мнение! Сейчас, когда нам так не хватает твоего отца, только ты будешь издавать мои книги, и никто другой.
Хойкен пропустил мимо ушей этот взрыв эмоций. Сейчас слова Ханггартнера могли ему только помешать. Он искал возможность открыть шлюзы и красиво завершить эту встречу.
— Благодарю, Вильгельм. Но я как раз подумал об отце. Ты настаиваешь, чтобы увидеть его сегодня?
— Но ведь мы же договорились.
— Да, но я подумал… Будет прекрасно, если я принесу отцу радостное известие, когда ему станет чуть лучше. Мы должны, насколько возможно, избегать волнений. Твое появление, все эти яркие воспоминания — это может оказаться для него губительным.
Ханггартнер ел намного быстрее, чем Хойкен. Он резал мясо не маленькими, а большими, широкими кусками и принимался жевать. Каждый кусок он запивал глотком вина. Бобы он отодвинул в сторону, а вместо них уже второй раз брал себе хлеб. Хлеб, вино и мясо. Вильгельм тоже вырос в обычной католической семье.
— Я понимаю, — услышал он голос Ханггартнера и уже начал было торжествовать. Хойкен выпил столько вина, что мог ликовать по любому поводу. «Barbera» придавало такую бодрость, что казалось, будто внутри тебя медленно разливается пламя, вспыхивая все выше и ярче. Во всяком случае, его сердца оно уже достигло, и теперь с ним можно было делать все, что угодно.
Вторая бутылка тоже опустела. Хойкену ужасно хотелось узнать, что находится в тех двух черновиках. Нужен был еще один маленький толчок, чтобы он достиг цели.
— Предлагаю взять третью бутылку и продолжать праздновать. Давай выпьем за отца. Это будет правильнее, чем сейчас навещать его.
Ханггартнер, казалось, даже обрадовался. Он вытер салфеткой рот и посмотрел на Хойкена тем преданным взглядом, который появлялся у него всегда, когда он уютно устраивался под крылышком концерна.
— Я согласен с тобой, Георг. Как ни тяжело, но приходится согласиться. Сегодня я, ты видишь и слышишь это, соглашаюсь со всем, что ты мне советуешь. Твой совет значит для меня очень много. Перед тем, как прийти сюда, скажу тебе прямо и честно, я не представлял, как много он для меня значит.
«Три четверти миллиона, — подумал Хойкен, — мой совет значит для тебя три четверти миллиона». Он заказал третью бутылку вина и пообещал себе, что впредь будет держать себя в руках.
— Я подозреваю, Вильгельм, что ты не просто так положил сюда оба эти дневника. Что за этим кроется, можешь ты мне объяснить?
Они уже покончили со спинкой барашка. Кости лежали в тарелке, как часть натюрморта. Бобы они оба проигнорировали. Клаудио Марини снова сервировал стол, Ханггартнер стал разговаривать с официантами. Любимый объект его вопросов был родом с Сицилии и имел троих детей. «Сицилия», — подвел итог Ханггартнер. В Италии его книги продавались плохо. Италия не для него. Италия для таких, как он, слишком вычурная и чужая. Он достаточно умен для того, чтобы принимать юг близко к сердцу. Но с каким бы удовольствием Хойкен затерялся сейчас в этой теплой стране! И песни Паоло Конте тоже там есть. «L’amore é un stregone». Он бы окружил себя сейчас всем, что можно слушать. Хойкену хотелось музыки, но в ресторане Клаудио Марини ее не было. Старые господа ее не любили, и это, в сущности, тоже было нормально. Но сейчас, в этот момент, Георг хотел, чтобы его искушали дальше. Песнями, лагунами, угасающей осенью.
Ханггартнер взял черновики и подтолкнул их к Хойкену.
— Прошу, — сказал он, — взгляни сам.