— Ты, Коля, нам что-нибудь яркое про чужие народы…
— Про чужие народы, — он усмехался, синие глаза его расширялись, и в них плескалось веселье, — а таких нет. Все свои, но все разные, и понять их дано только тому, кто сам из этого народа вышел. Вот богатая стала страна под названием Новая Зеландия. Она живет своей жизнью работной, каждый клок земли возделан, и повсюду овцы. Сто пятьдесят миллионов овец, три раза в год их стригут, чтобы одеть в эту шерсть половину мира. Вот однажды порешили новозеландцы: нужен им памятник, как и у других народов, чтобы обозначение сущности своей страны иметь. Как у нас, к примеру, кремлевская башня, а в Америке статуя Свободы, в Париже — Эйфелева башня… Каждый народ такое имеет. Однако же беда — не нашлось в Новой Зеландии скульпторов. Правда, среди коренных жителей — маори они называются — все, считай, резчики по дереву, они своих божков делают. О том народе так и говорят: мол, дай новорожденному стамеску и молоток, он из деревяшки произведение искусства сотворит. Но нынешний парламент, однако, эти поделки не признал как знак старины. Ныне ведь там бывшие англичане больше проживают. Ну, нет своих скульпторов, так порешили собрать лучших со всего мира. За большие деньги приехали в Веллингтон — так столица у них называется, небольшой городок, — приехали, стало быть, японец, канадец, мексиканец и американец. И каждый начал мастерить по-своему. Японец рубил из гранита кубы, шары, ступени. Американец сварил из металлолома эдакую паутину. Мексиканец поставил цветные трубы, а канадец из дерева сделал большое колесо. Это все я видел. Поглядели новозеландцы, прикинули и решили: нет, никто из них настоящего знака для них не сделал. Каждый поневоле о своей стране рассказал, потому что своя страна в нем и жила. В таланте, помимо воли человечьей, народная сущность живет, где человек произрастал, и она, эта сущность, в творениях рук его проявляется, и сам человек над этим не властен…
До сих пор его всякие байки по Третьякову люди пересказывают, даже иногда не знают, что их отец Антона в городок завез и тут они укоренились, стали вроде бы местными. Как-то он года три не появлялся, вот тогда Найдин и сказал впервые матери: да забудь ты о нем, давай с тобой поженимся, а она все же дожидалась, он явился, говорит: ты прости, Надежда, но я весь измытарился, семью себе в Ленинграде завел, без семьи моряку трудно. Она ему и это простила. Но Антон и мать долго горевали, когда отец такой странной пьяной смертью погиб — вывалился из окна.
Но Третьяков — это не только мать и отец, это и Найдин, и многие, многие люди, которых знал Антон с детских лет… Кому он там помешал? Трубицыну? Глупость. Этого он уж давно разгадал, хотя поначалу вроде бы они нашли общий язык и Владлен к нему тянулся, особенно в те дни, когда Антон еще не определился, приходил в себя, набирался сил; жить было на что — денег он все же накопил за плавание. Да вроде бы и Владлен ему поначалу нравился — вот хозяин города и района, а не чванится, со всеми старается запросто и человека без труда примет, обласкает, пообещает, а тот и доволен. Но потом, чем больше Антон в него вглядывался, тем четче обрисовывался для него Трубицын.
— Послушай, какого черта ты обещаешь людям то, что невозможно сделать… Ведь люди надеются.
— Вот я и хочу, чтобы они надеялись. Так им легче жить.
— Но вот ты наговорил, что через два-три года всех расселишь по отдельным квартирам.
— Конечно, сейчас установка такая. Есть решение… Однако ж не моя вина, что фондов не дают. Кое-что вот из Потеряева вытрясем, из молокозавода, мясокомбината. С миру по нитке… Ну, дома два поставим наверняка. А если я людям буду говорить, что ничего у нас не будет — ни продуктов, ни квартир, ни детских садов, они же ударятся в беспробудное пьянство. Без надежды людям нельзя…
— Но кому нужны лживые надежды?
— А разве где-нибудь когда-нибудь они бывают полностью реальны? Они на то и даются людям, чтобы они жили воображением: мол, все решится само собой. Иногда так и происходит… Времена, Антон, переменчивы, а ныне особенно… Если говорить честно, мы безнадежно отстали. Сейчас это ясно и ежу. Нам выпал такой период истории, когда все остановилось и попятилось назад и никто всерьез не знает, как подняться и двинуться вперед… Никто! Как бы ты ни кидался на меня, я знаю: жить могу лишь так, как и другие. Мне высунуться не с чем. Кое-где прикрыть грехи могу. Но не более. Я ведь тоже живу надеждой: все вдруг сдвинется с места, и тогда… вот тогда я готов на стол выложить свои идеи. А сейчас мне за них по шее дадут. Назовут новым нэпманом. Наш первый уж кое на кого с такими упреками кидался. Область наша не плохая, не хорошая. Перебиваемся с хлеба на квас, хотя сравнительную цифру выдаем прогрессирующую. Ну и ладно. Плохо быть в конце. Но худо быть и в начале. Нагрянут комиссии за опытом и будут во все нос совать. А это накладно. Нужно каждую комиссию одарить, обласкать, чтобы она уехала в радостном возбуждении: вот, мол, как людишки живут. А живут они, Антон, всюду одинаково. Всюду не хватает еды и хорошей одежды, машин и квартир, всюду находятся те, кто отыскивает лаз, как уцепиться крепче, чтобы жизнь не проковылять с посохом… Да, лучше всего быть середняком. За это и воюем.