Все это Антон узнал не сразу, и не столько от Трубицына, сколько от других людей, но главное он получил от того самого егеря, которого с Антоном свел случай на межобластных курсах руководящих работников, они оказались соседями по комнате. Егерь-то стал за это время заместителем директора лесокомбината, пошел, выходит, почти по специальности.
— Что же ты испугался? — сказал Антон егерю.
Тот рассмеялся:
— А ведь сказано: худой мир лучше доброй ссоры. Плевать я на все хотел. Им своих богатств не жаль, а мне что, более других надо?.. Ласку за ласку лучше, чем око за око…
И без этого егеря Антон примерно таким Трубицына и ощущал, и чуть было из-за этого у него не вышла ссора с Найдиным. Однажды Антон за столом буркнул:
— Прохиндей он, этот ваш Трубицын, самый настоящий прохиндей.
Петр Петрович побагровел, пристукнул палкой по полу:
— Доказывать такие вещи надо… Доказывать. А то у вас мода: как руководитель, так вы его или в карьеристы, или чуть ли не в жулики определяете. А человек дело делает, ищет, как район поднять, как из разора выйти.
— Не там ищет, — ответил Антон.
— Так ты же с ним чуть ли не в друзьях ходил, — попрекнул его Петр Петрович.
— Да, конечно, — согласился Антон. — Но на земле — не на море. Там, на пароходе, все на виду. А тут столько дорог, троп да стежек, что и не углядишь сразу, по какой из них человек шагает.
— Ну и по какой же, по-твоему, Владлен шагает? — спросил Петр Петрович.
— А я еще в этом до конца не разобрался, — ответил Антон. — Вот дойду до самой сути, тогда и буду доказывать.
— Ну а если ты до самой сути не дошел, что же ты его прохиндеем называешь?
— А вот это уж мне ясно, — улыбнулся Антон. — Когда колонны машин на юг направляют, чтобы там телков и свиней закупать, иначе плана по мясу не выполнишь, вместо того чтобы у себя живность выращивать, — это и есть прохиндейство. А может, и иным словом обозначить надо. Потом для покупки деньги требуются. А они, Петр Петрович, на дороге не валяются. Стало быть, их откуда-то берут. Откуда?
— Откуда? — насторожился Петр Петрович.
— А вот это я и хочу понять… Очень хочу понять. А сейчас давайте-ка мы о Трубицыне больше говорить не станем. Я знаю: вы его деду многим обязаны, и это дорого вам. Но внук — не дед… Да и времена нынче странные. Я вот уже сколько как пароход покинул, а все мне кажется: вроде бы не на тот берег спустился, с которого в плавание уходил. Климат в какую-то иную сторону повернулся.
— В какую же?
— А вот у нас сейчас в паруса как бы не один ветер дует, а сразу несколько, и нам кажется — корабль идет своим курсом, а на самом деле его на месте крутит. Я в областной школе учился. Так там оказались не одна учеба, а вроде бы две. На первой лекции читают, как должно быть. И так уж все славят да славят, будто у нас рай на земле. А вторая школа — это когда по вечерам мужики собираются и друг другу рассказывают, как найти пути, чтобы всех облапошить. Это их главная забота и есть: как приписать, как недописать. Поимейте в виду: не как вырастить, не как собрать, а вот именно — облапошить… Ну не все, конечно, такие. Но и эдакая школа есть — высшего прохиндейства. Специалисты по этой части прекрасные имеются. Они тебя научат, как прожить, чтобы передовым считали, и как сотворить нечто, чтобы любой ревизор от восторга млел, когда даже перед собой полный развал хозяйства видит.