— Так ты что же, эту школу тоже прошел?
— Прошел, Петр Петрович, — рассмеялся Антон. — Внимательно даже, чтобы уметь отличать, кто истинного блага людям желает, а кто о своей шкуре печется.
Вот такая у них была стычка, но убедить он Найдина не смог, да и понимал, что не сможет, потому что этот когда-то крутой и волевой человек, хоть и общался все время с молодыми, пребывал не просто в давней своей жизни, а в некой уже придуманной им самим.
Ну, с Трубицыным было еще много всякого; однако же Антон твердо верил: Владлен не способен был организовать против него дело, это не по его части, ведь он работал в газете и знает, что такое анонимка, да ведь и не мешал всерьез Антон Трубицыну, в районе и без Антона дел было множество и далеко не все хозяйственники были довольны председателем, а Потеряев не скрывал своей неприязни. Но кто, кто упек его сюда? Помешал ли Антон кому, или тут нечто другое? Он сравнивал свое дело с делами других, кто отбывал срок, сопоставлял все элементы этих дел, пытаясь отыскать аналогию, постепенно что-то начинало проясняться, но вывод еще было делать рано… Однако же ответ было необходимо найти…
Утром ему принесли еду: какой-то бульончик с сухарями, потом пришел местный док, мял ему живот, ушел молча, а затем явился Гуман. Антон сел при его появлении, даже хотел встать, майор махнул пухлой рукой, долго молчал, глядя маленькими темными глазками из-под белесых бровей, потом сказал:
— Учителем, Вахрушев, пойдешь?
Антон ничего не понял, даже подумал: «учитель» — это какой-то местный термин, которого он не знает, и молчал; видимо, майор догадался и объяснил:
— Доктор сказал: можешь отлежаться, а можно тебя и в больничку. Однако же я полагаю: лучше бы тебе тут оставаться. На лесоповал больше нельзя, а учитель мне нужен. Месяц, как прежний освободился… Только поимей в виду — хлеб этот нелегкий. Сам почувствуешь. Хотя условия хорошие. Даже жить будешь один, при классе, чтобы готовиться была возможность.
— А что преподавать?
— Да все, — усмехнулся майор, — тут иных надо и азбуке учить. Я думаю, потянешь, — и, не дав ответить Антону, сказал твердо: — Вот и договорились…
Петр Петрович по настоянию Светланы позвонил Лосю, напомнил: мол, уговаривались, в случае крайней нужды прокурор примет его дочь. Лось ответил, что болен, отлеживается дома, но коль дал слово, то исполнит его, пусть едет, но…
— В общем, сам понимаешь, — сурово сказал Лось.
— Понимаю, — ответил Найдин и взвился: — Ты что, хрен старый, думаешь, я тебе голову морочить стану! Ишь законник!.. Обещал — принимай и не мотай мне душу.
— Ладно, — уже мягче ответил Лось. — Погляжу, какой она стала…
— Вот и погляди. Своих разогнал, так на мою хоть посмотри. Она завтра будет в городе, тебе позвонит.
— Ну что же…
На этом разговор закончился.
Светлана выехала рано утром, взяв с собой самое необходимое — вдруг придется заночевать в областном центре. Конечно, в гостиницу не попасть, но в городе достаточно знакомых, есть и старые подружки, с которыми училась, в общем, найдется кому приютить. Ей опять повезло, как и в день приезда, — она поймала такси на автостанции. Дорого, но не страшно, лучше, чем трястись в автобусе. Доехала до почтамта. Это было новое здание, любовно построенное, с большими дымчатыми стеклами, темно-серой отделкой, а раньше здесь стоял полуразваливающийся зеленый дом, его так все и звали — Зеленый, хотя он весь выцвел и лепнина на нем пооббивалась. Вообще город, по всему было видно, строился хорошо. С тех пор как Светлана здесь была, много изменилось. Она набрала номер Зигмунда Яновича, долго шли длинные гудки, никто не отвечал. Светлана уж подумала, что ошиблась, но ответила женщина, узнав, кто звонит, попросила: лучше через часок-другой, а то сейчас у Зигмунда Яновича врачи.
Она вышла из почтамта, сощурилась от слепящего солнца. Можно было просто побродить по городу (сумка у нее не тяжелая) или навестить кого-нибудь из знакомых, даже можно было пойти в кино на утренний сеанс, ведь так давно нигде не была. Она перешла дорогу, вошла в сквер, где росли старые тополя, села на скамью. Какую все же бешеную жизнь прожила она за эти несколько дней, столько в ней всего оказалось наворочено, и во всем этом нужно было еще разобраться, да всерьез, но это, наверное, потом, когда «осядет пыль», как говорил отец, оберегая ее от скороспелых решений.