Ей думалось, в прокуратуре начальники ходят в форме, но тут она увидела плотного человека в сером, хорошо сшитом костюме, при белой рубахе, с синим галстуком, у него были кудрявые рыжие волосы, он стоял подле окна у раскрытой форточки, курил и приветливо смотрел на нее блекло-голубыми глазами.
— Входите смелее, — сказал он. — Мне звонил Федоров.
Она прошла к письменному столу, села, он, неторопливо загасив сигарету в пепельнице, обошел стол и сел напротив, так они оказались почти лицом к лицу.
— Кажется, Светлана Петровна? — сказал он. — Я не ошибаюсь?
— Нет, — ответила она. Его большие, необычно белые руки лежали на коленях, они привлекали внимание, она подумала: такие пальцы могут быть у человека только после долгой стирки, когда он их невольно продержал в воде с разными щелочами, а вот у Фетева они, видимо, всегда такие.
— О чем будем говорить? — ласково, не спуская с нее глаз, спросил он, и от этой его ласковости, от негромких его слов ей сделалось нехорошо, она ощутила страх, будто ее сейчас начнут пытать, тут же рассердилась на себя за этот страх и внезапно ляпнула:
— А вы действительно рыжий.
— Рыжий, — покорно согласился он, не удивившись ее восклицанию. — А вам не приходилось читать «Фацетии» Генриха Бебеля? Был такой немецкий гуманист в пятнадцатом веке. Так вот у него есть крохотный рассказик, как он попытался подшутить над рыжим, а тот ему ответил: рыжие благочестивее всех, потому что Христос только одного человека удостоил поцелуем — это рыжего Иуду Искариотского. Мило, не правда ли?
— Мило, — ответила Светлана. — Только я не поняла.
— Я тоже, я тоже, — с приветливой улыбкой ответил Фетев, и опять она удивилась странной мягкости его слов, они будто были ватные, по-другому и не определишь.
Он прихлопнул себя по коленям, поднялся и неспешно обошел стол, но не сел, сказал:
— Но, я надеюсь, вы не о пересмотре дела вашего мужа пришли просить. Это было бы нелепо, ведь я вел это дело как следователь.
— Нет, я пришла не просить, — сказала она, потому что и в самом деле ее приход теперь показался ей полной нелепостью. Ну что ее сюда затащило?! — Я хочу понять…
— Понять что? — он коротко вздохнул. — Дело ведь видится напросвет. Вахрушеву дали, Вахрушев взял. Как видите, все укладывается в простейшую формулу… Юристы любят усложнять. Если бы вы слушали это дело в суде, могли бы запутаться от нудности и сложности формулировок, особенно адвокатских. Но без усложнений юриспруденция не выглядела бы наукой. Вы ведь в науке работаете, Светлана Петровна, потому и легко можете понять такое. А ведь любая глубина — это одновременно и простота, а достигнута она может быть, только если обеспечена ее связь с действительностью. Вот дело Вахрушева тому пример…
На какое-то мгновение она утратила ощущение реальности, потому что не понимала, что и зачем говорит Фетев, но тут вдруг все снова обрело свои формы. Перед ней стоял улыбчивый человек, и в самом деле похожий на рыжего кота, и красовался собой. Зачем? Звонок Федорова? Хочет ей понравиться? Глупости. Он держался за спинку стула своими необычно белыми пальцами. Ей надо было понять, в какую игру он с ней играет: ведь он не ждал ее прихода, она объявилась неожиданно, но у него было время, пока она шла от исполкома к нему, обдумать, как вести себя… А может быть… может быть, он все же знал, что она в Третьякове и зачем приехала… Если это так…
— Так что вы хотели выяснить? — спросил он.
Она чуть не ляпнула: я уже выяснила. Но тут же испугалась, потому что вдруг сообразила: если этот Фетев узнает, что лежит у нее в сумочке, она вряд ли выберется отсюда, уж кто-кто, а он найдет способ ее задержать.
— Просто я не понимаю мужа. Он всегда был честен…
— А я доказал, что это не так, — все в той же мягкой манере ответил он. — Но это была моя обязанность. Еще римское право гласило: «Бремя доказательств лежит на том, кто утверждает, а не на том, кто отрицает». Ваш муж отрицал, я утверждал. Борьба сторон. Что же поделаешь, она закончилась не моим поражением… Вы приехали, чтобы меня опровергнуть?
— Возможно, — вот это она сказала зря, но ничего с собой поделать не могла, почувствовала, что слово из нее вырвалось как вызов, и Фетев сразу же это уловил, отодвинул стул, сел теперь за стол, и тут интонация его поменялась, нет, она не стала более жесткой, а скорее более унылой.