И почему выбран был для того дела именно Антон, Трубицыну тоже было понятно: во-первых, директор подсобного хозяйства всегда вызывает подозрение, хозяйство это вроде бы безотчетно, там есть возможность смухлевать, во-вторых, Антон прибыл с флота, и это многих настораживало: как человек сумел бросить интересную жизнь ради того, чтобы забраться в такой угол, как Синельник, ну и наконец, все же у него работали шабашники, да еще за такие деньги, о которых в Третьякове и не слыхали, что их можно заработать… Вот сколько здесь сошлось. Анонимка? Ее многие могли написать, да и организовать, если уж на то пошло, тот же Фетев мог. Ему срочно нужно было громкое дело о взятках, а взятку поймать нелегко, это всем известно, но дело было нужно, и он его получил. К этому выводу Трубицын пришел не сегодня, он немало думал о Вахрушеве, и само собой получилось, что выстроился такой вот логический ряд. Он искренне жалел Вахрушева, но ничем ему помочь не мог, чувствовал свою вину и перед Найдиным, потому в последнее время часто и заезжал к нему.
Да, конечно же все было бы, наверное, иначе, если бы сам Антон повел себя по-другому, не заносился, не говорил ему гадостей. Ну не нравилось ему, что приходится встречать и провожать различных представителей из области, из Москвы, устраивая им всякие обеды, ужины на природе; где-нибудь на опушке леса жгли костры, делали шашлыки из молодого барашка, пили коньяк. Антон у себя на подсобном наотрез отказался принимать кого-либо из гостей. Никто ему и не возражал — отказался и отказался, зачем же кричать на весь белый свет: мне опостылели эти жующие морды, харчатся за казенный счет. Не морды, а деловые люди. Не все дела решаются в кабинетах, это-то уж Антон вполне бы мог усвоить. Давно такое стало нормальной жизнью.
Трубицын помнил, что, как только стал председателем, ему позвонил Федоров, сказал:
— Тебе, старина, надо в президиуме посидеть. Легче жить будет. Я позабочусь.
Шло большое совещание в области, его посадили в президиум, в нем с полсотни человек, и дело было вовсе не в том, что ты сидел лицом к залу и все тебя могли видеть, а в том, что вроде бы попадал в другую среду обитания, где все проще, все легче и самое важное не заседание, а перерыв, когда ты оказывался в большой комнате, где стояли столы с бутербродами, водой, и можно было запросто поговорить с человеком, на прием к которому надо пробиваться иногда месяцами, а тут он с тобой запросто, и ты с ним, и можно о многом договориться, не для себя — много ли человеку надо? — для района. Искусство общения — великое искусство, и, может, одно из главных, тут надо суметь угадать многое: и что человек любит, и какие у него взгляды, и что его может раздражать, а когда угадаешь, то легче договориться и он тебе поможет. Третьяков получит лишнее кровельное железо, цемент, лес, а то и машины, а если будут заваливаться с планом, в критический момент и подправят, помогут, и тогда не попадешь в отстающие, а это важно, очень важно, на каком ты месте… Были такие заботы у Антона? Ни черта не было! Да он о них и понятия не имел, видел только верхний слой. А что по верхнему слою определишь?
Он сам Антона никогда не поносил. Нравилось тому быть правдолюбцем, пусть будет, нужны и такие люди, хотя ныне их мало кто понимает. Трубицын и против Потеряева ничего бы не имел, если бы тот вел себя нормально, но Потеряев — не Антон. Потеряев — директор, и у того своя система наступления и выбивания нужного, и Трубицын эту систему принимал, не лез в конфликт с Потеряевым. Вот же построил Александр Серафимович дом для рабочих по ту сторону пруда, они ему хорошую землю выделили. Словно бы между делом Трубицын подсказал: можно за лесом и охотничий домик поставить, многие заводы ставят, мода такая, есть где гостей принять. Потеряев задираться не стал, ответил просто: у меня, Владлен Федорович, на это денег нет. На «нет» и суда нет. Разошлись мирно… Можно и без этого обойтись.
Все же Антон сослужил ему хорошую службу, когда сказал в открытую, что ему противны эти п и р о в а н и я. Трубицын и до этого был настороже, а тут сообразил: вообще ничего самому делать не надо. Никаких распоряжений о встречах, банкетах, сувенирах самому не отдавать. Есть секретарь исполкома, могучая дама с солдатской походкой, каблуки у нее всегда так стучат, что кажутся подкованными, ей стоит только сообщить, что едет такой-то, а все остальное она уж сделает сама: и председателя или директора найдет, и к кому обратиться, и сама выедет, если надо, на место. Трубицын вообще здесь ни при чем, а если и поехал к кому — то на опушку леса с гостем, так это уж приглашение хозяина стола. Он и вчера вот, когда обедал с Семеном Олеговичем в особой комнатке ресторана, подозвал официантку, вынул бумажник, Семен Олегович тоже было полез за деньгами, но Трубицын его остановил с упреком, расплатился по счету, — пусть этот командированный видит, председатель делает ему уважение за свой счет. Но ведь на всех их денег не хватит, и если после обеда в плаще или куртке, а то и в пиджаке он обнаружит в кармане те две десятки, что он отдал официантке, то ничего уж такого тут страшного нет, ресторан не обеднеет. Да мелочи все это, мелочи… Но без них не добьешься крупного. Не он установил эти порядки, он их принял, а если бы не принял — незачем было бы садиться на председательское кресло.