Вот чего не понял Антон. Не надо было ему и идти на хозяйственную работу, жилось бы проще, она не для слабонервных и не для чистоплюев. Это черная работа и сложная. Сам Трубицын ко многим из тех, кого приходится поить, кормить, ублажать, кого приходится устраивать к доктору Квасько, относится часто с презрением, знает: этот тип откровенное хамло, ему ли, выросшему в учительском доме, не знать об этом, внуку человека, чье имя до сих пор славится. Но так случилось у него: он выбрал эту стезю, и надо по ней двигаться.
Хорошо, что он отправил родителей в областной центр, там когда-то, еще будучи журналистом, он получил квартиру. Отец и мать сейчас на пенсии, он, когда бывает в центре, ночует у них, а если бы они жили здесь — это еще дополнительные хлопоты…
Строгий отец со своей учительской назидательностью тоже мог бы его не понять, как и Антон, им обоим мир видится как свод непреложных правил.
Вот же отец первым поднял шум вокруг этого Квасько, шумел, мол, есть официальная медицина, а этот Андрей Николаевич явный шарлатан, знахарь, а против знахарства есть закон, непонятно, как его терпят. Но Квасько только посмеивался, он не входил в систему здравоохранения, работал в пансионате для престарелых, а это — социальное обеспечение. Постепенно выяснилось: никакой Квасько не шарлатан, знаток народной медицины, работал, как в старину костоправы, ну, еще использовал свои знания, а они у него были серьезные: никто не мог так лечить дискогенный радикулит, как он. Легче всего было пойти войной на этого Квасько, а Трубицын вот предоставил ему все условия, и что получилось? Из каких только городов не стал сюда стекаться народ на лечение. Легенда об этом докторе все ширилась и ширилась, и пошли звонки Трубицыну из Москвы: «Помоги», — звонили люди серьезные, они ведь тоже болеют, их больницы, где хорошо кормят, хорошо ухаживают, но плохо лечат, известны, а человек, когда воет от боли, на все готов, чтобы от нее избавиться.
Легче всего осуждать, встать в позу эдакого чистоплюя и все подвергать критике. Ох и навидался же подобных критиканов Трубицын, сколько их приходит в этот кабинет, и брюзжат, жалуются, скандалят в приемные дни. Чтобы только все это выслушать, надо иметь нервы из хорошей стальной проволоки, но он выслушивает, записывает, хотя часто ему хочется крикнуть: да пошел ты подальше, помытарился бы, как любой хозяйственник, не прибежал бы сюда права качать. Все о правах своих прекрасно осведомлены, но никто не может взваливать на себя обязанности. Да-да, осуждать легче всего, а создавать, жить в клубке всевозможных противоречивых инструкций, указаний, угроз и делать свое дело — это вот не каждому дано, и не каждый способен в лабиринте повседневно возникающих коллизий найти выход, который указывает дорогу к простору действий… Да к чему эта оправдательная речь? Ее все равно не перед кем произносить, разве только перед самим собой. А он тоже живет своими надеждами. На дворе восемьдесят третий год, все вокруг насторожилось, подобралось, каждый чутко прислушивается к происходящему, и не надо быть большим политиком, чтобы не понимать: всякие сейчас могут быть перемены, и надо быть настороже, это очень важно — быть настороже…
Нет, конечно же не случайно встревожился рыжий Фетев. Сам Трубицын не придал особого значения приезду Светланы. Упустил и то, что прошел слух: она ездила к Антону. Ему казалось ее появление здесь естественным. Найдин стал прибаливать, как же не побывать у отца. Трубицын рад был ее видеть, она еще более похорошела, фигура у нее прекрасная. Ему всегда нравились такие женщины, а женился вот на уютной Люсе с мягким податливым телом, рабски выполняющей все его прихоти. От нее пахло часто новокаином, а он не любил этого запаха, поэтому она, возвращаясь с работы, долго сидела в ванной. Она была хорошей женой, грех жаловаться, но с ней невозможен был серьезный диалог, а вот Светлана…