«Как ее зовут?» — напряг память Зигмунд Янович и тут же вспомнил: Светлана. Ах ты, как нехорошо забывать имена.
— Что же вы не предлагаете мне пройти? — улыбнулась она.
Улыбка изменила ее лицо, оно сделалось мягче, добрее, крупные черты потеряли резкую очерченность, очень правильной формы губы приоткрыли идеально ровный строй зубов, и на щеках обозначилось нечто вроде ямочек.
— Прошу, — сказал он и отступил, но все еще по привычке внимательно разглядывал ее. Как только Светлана шагнула вперед, то перестала казаться высокой. У нее была хорошая спортивная фигура, держалась она излишне прямо, синий костюмчик с короткими рукавами, окантованными белым, как и воротничок, лишь подчеркивал упругость ее тела, и, хотя она приветливо улыбалась, Зигмунд Янович легко ощутил некую агрессивность, идущую от нее, такое он распознавал легко, и понял: дочь Найдина явилась его атаковать, разговор, скорее всего, будет нелегким, и тут же пожалел, что уступил Петру Петровичу. Он не терпел у себя дома деловых встреч, хотя в последнее время болел часто, но позволял являться к нему только по крайней необходимости.
Вот уже семь лет после смерти Насти он жил один. Настя была ему верной женой, ждала его и после финской, и из лагеря, и с войны, вместе состарились, один сын уехал в Ленинград, другой — в Казахстан. Сыновья уж стали дедами, не всех своих правнуков Зигмунд Янович видел в лицо, фотографии, правда, были, письма ему сыновья изредка присылали. В квартире у него всегда было чисто, приходила женщина — работала уборщицей в обкоме, — молчаливая, спокойная, убирала, стирала, а когда он болел — готовила еду, он платил ей и по старинке называл домработницей, хотя племя этих жительниц городов почти исчезло.
Он прошел к своему старому столу с зеленым суконным полем — стол этот еще остался от отца, его Зигмунд Янович берег и лет десять назад ремонтировал, перетянул сукно, хотя купить его оказалось нелегко. Здесь, возле стола, он помедлил: а стоит ли гостью приглашать сюда, не лучше ли в столовую, но тут же решил: коль она по делу, то он сядет в свое кресло, а она по другую сторону стола, как садились работники прокуратуры, когда прискакивали сюда со своими кожаными папочками.
Зигмунд Янович так и не переоделся после врачей, был в атласной алой пижаме с блестящими обшлагами, он ее любил, она была легкой и приятной, но едва он сел в свое кресло, как почувствовал — все же надо было хотя бы надеть рубаху, а то неловко как-то, это ощущение рассердило его, и он сказал строго:
— Я батюшку вашего уважаю. У нас с ним много связано. Однако… — он сделал паузу, — однако, — повторил он, — я ему сказал: никакого протекционизма не терплю, от кого бы он ни исходил, а если что-нибудь будет не так, то уж вы на меня не серчайте…
— А что «не так»? — с улыбкой, скорее всего насмешливой, чем доброй, ответила Светлана. — У нас все так. А вот у вас… Впрочем, это вы сейчас убедитесь. Но вы ведь с отцом дружны смолоду. Да?.. Я вас помню. Ну, не таким, а прежним помню. Вы веселый были. Почему же сейчас так меня встречаете, будто недруг к вам пришел?
Ему нравилось, как она открыто, безбоязненно смотрела на него. «Вот чертовка!» — подумал он, и тут его раздражение улеглось… Ведь, в самом деле, он был веселый, он всегда был веселый, заводила, запевала, и после войны, особенно в шестидесятые, когда его стали двигать все выше и выше, он ощущал себя свободным, многое умеющим. Он был высок, с длинным носом, над которым потешались в молодые годы, особенно над бородавкой, которую он так и не свел, хотя, наверное, мог бы, однако же женщинам он нравился — стройный, с рассыпчатыми светлыми волосами, которые долго не седели. А сейчас он обрюзг, сгорбатился, живот свисал, да и облысел, правда, над ушами еще сохранились пегие волосики. Он постарался увидеть себя глазами Светланы и внутренне усмехнулся: ну конечно же он кажется ей злым, плешивым стариком, не умеющим и слова доброго сказать. А ведь это нехорошо, совсем нехорошо… Да, конечно, он болен, зажился на этом свете, да и засиделся на работе, но без нее он мгновенно обратится в полное ничто.