— А как я вас должен встречать? — спросил он Светлану с любопытством.
— Как дочь друга молодости встречают. Ну хотя бы чаем угостили. Я с утра из Третьякова. Есть хочется.
Она сказала это так, что сразу сделалось неловко и мелькнуло: вот бы слышала-видела такое покойница Настя, она бы ему это не спустила, она бы ему такого жара дала. Дом их в самые голодные времена хлебосольным считался, все, кто приходил сюда, могли рассчитывать: семья Лося поделится последним, все, что есть из самых заветных припасов, будет на столе.
— Да что же вы сразу не сказали! — в смущении воскликнул он.
— А все ждала: вы предложите.
Зигмунд Янович оперся большими руками о стол, поднялся, пошел было один, шлепая тапочками, к кухне, но тут же остановился, попытался улыбнуться:
— Я ведь вдовствую. Может, вы похозяйничаете?
— Ну конечно!
Они прошли на кухню, просторную, светлую — сейчас таких и не строят, все здесь блестело, Настя любила чистоту, Зигмунд Янович привык к этому и после уборки домработницы старался чистоту поддерживать.
— Я обедал, — сказал он. — А вы… Вот холодильник, что понравится…
— А кофе выпьете?
— Кофе можно.
Светлана легко отыскала передник, зажгла газовую плиту. Он следил, как она ловко орудовала, чувствуя себя и в самом деле хозяйкой, и более никакого раздражения к ней не испытывал, ему начинала нравиться в ней ловкость движений, и как она откидывала тяжелую прядь волос со лба рывком головы, он чувствовал: в этой женщине есть сила и твердость, то есть та внутренняя пружина, которая при необходимости сжимается так плотно, что если затем внезапно разожмется, то способна будет повести человека на самое отчаянное. Вот такое же он когда-то ощущал в Найдине еще в молодости. Петр Петрович в ту пору был человеком риска, он это видел на финской, да и после войны, а потом Найдин осел, скорее всего, с ним такое сталось после смерти Кати. Есть ведь люди, способные все выдюжить, кроме ухода близкого человека, будто этот близкий уносит с собой в небытие самую сущность оставшегося еще пребывать на земле, сохраняя лишь прежний облик. Так вот и с Найдиным: Катя смертью своей лишила его некой главной жизненной силы. Ничего не боялся человек, в полной был независимости от обстоятельств и вдруг рухнул душой, хотя внешне вроде бы по инерции пытался держаться, как прежде, чтобы окружающие не заметили душевной разрухи, но такое не укроешь. Так думал о Найдине Лось, а теперь, глядя на Светлану, похожую на Катю, — во всяком случае, эдак ему представлялось, — он видел: есть ведь некое продление найдинского вот в этой женщине и, наверное, без подобного жизнь не может двигаться.
Эти ее хлопоты на кухне чем-то сблизили их, он и вправду начал считать ее тут почти своим человеком и, когда она ловко расставила еду на столе, сказал, как, бывало, говаривал Насте:
— А кофе полчашечки.
— Ага, — кивнула она и, прежде чем приняться за еду, вынула из сумки бумажки, бережно положила их перед ним: — Это чтобы времени не терять. Пока мы застольничаем, вы и прочитаете.
Он понял ее маленькую хитрость: вот, мол, отвлекись, чтобы не смотреть, как я ем, а то ведь не очень приятно, когда наблюдают за жующей. Едва он прочел первые строки: «Генеральному прокурору…» — как словно ожегся, хотел отодвинуть бумаги от себя — мол, это не мне, так бы, наверное, он бы и поступил с другой, но тут все же утихомирил себя и начал читать…
Зигмунд Янович прочел бумаги один раз, второй. За свою долгую работу он привык к неожиданным поворотам дел, и это вот заявление, подписанное главным свидетелем обвинения по делу Вахрушева, где он не только отказывался от своих показаний во время следствия и на суде, но и утверждал: вынудили их дать под угрозой, не было для него внове, случалось и такое, и, если подобное подтверждалось, тогда возникало дело против следователя, до сих пор это происходило со следователями милиции, а тут… Если эти бумаги правда, то тень падает на прокуратуру — учреждение, стоящее на охране правопорядка, которым он руководит долгие годы; получить такую оплеуху… Впрочем, уж бывало и другое: отказ свидетелей от своих показаний возникал по иным причинам: случался и подкуп, угрозы разных людишек: мол, если не откажешься — поплатишься, да мало ли что… Могло быть такое? Вполне. Нет, здесь неважно, что принесла это заявление дочь Найдина, которому он всегда верил, ведь женщина, пришедшая к отчаянию, способна на многое… Так или иначе, но бумаги нуждались в особом расследовании; он бы отнесся к ним, скорее всего, привычно, — ведь каких только дел не поступает в прокуратуру! — но то, что за ними стоит Петр Петрович, он при всем желании быть сверхобъективным отбросить не мог. Ведь в самом-то деле не растратил же он всего человеческого и не превратился в машину, лишенную каких-либо эмоций… Итак: с одной стороны Найдин, а с другой — его заместитель Фетев, человек в юридических кругах репутации безупречной. Были такие, что считали Фетева талантом, и хоть Зигмунд Янович многого в Фетеве не принимал, но факт остается фактом: когда Фетев работал следователем, то у него нераскрытых дел не бывало, ни одного возврата на доследование, ни одной ошибки не всплывало на суде, дела от него уходили чистые, ясные.