Все же дочка Найдина что-то сдвинула в нем, только он еще не способен разобраться, что же именно. Но надо разобраться, надо… Он вспомнил: перед приходом Фетева ему явилась интересная мысль о том, что, когда рушится нечто большее, оно неизбежно заменяется множеством мелкого. Он недодумал эту мысль. Что за ней?.. Может быть, это ностальгия по лучшим годам жизни, в шестидесятые он был уже не мальчиком, а взбудоражился совсем как юнец. Ему казалось: все его подпирают, все готовы помочь в поисках истины, поисках справедливых начал. Да и сколько сил, сколько тяжкого труда было потрачено на пересмотр различных дел, но главным было не это, а желание повернуть людей к изначальности замысла, направленного к добру и всеобщей справедливости. Казалось, после тех мартовских дней тридцатилетней давности, когда мир содрогнулся от потери, обернувшейся обретением человечности и свободы, все пойдет путем справедливости, и жизнь вокруг была сплошным доказательством, что правду невозможно убить, она очень живуча, и приходит час, когда наново открывается людям… Ох, как же он тогда работал, как работал!
А что потом? Стал стар, зажился на этом свете, устал?.. Да к черту все это! Ну, конечно, постарел, ну, конечно, устал, но ведь не ушел, да и сейчас не может уйти. А кто может? Ведь работа — это та живительная тропа, что связывает его с подлинным истоком сущего, разве можно ее самому перекрыть? Да, вокруг него старики, вроде мало их осталось, а все же… Вот и Первый. Его Зигмунд Янович поначалу вообще не принял: тяжелое лицо с низким лбом, старомодная прическа «под полубокс», он и сейчас ей не изменил, как ни упрашивал его парикмахер, маленькие глаза в глубоких впадинах, имевшие свойство то скрываться под надбровными дугами, то внезапно словно бы выдвигаться вперед и сверкать тонкими ножевыми лучиками, а вот подбородок округлый, но крепкий. Лось не помнил улыбки Первого, может быть, он вообще не умел это делать. Когда Первый радовался, то лицо его мягчело. Он держался всегда особняком, никого к себе близко не подпускал, был молчалив, но не груб, на обсуждениях никого не обрывал, давал высказаться до конца.
Первый появился в обкоме, когда Лось уже был прокурором области, и ему сразу показалось: с этим человеком, прибывшим сюда из Москвы, он не сработается, слишком тот круто взял, чтобы подмять всех под себя. На бюро Первый решительно бросил: «А вот этим займется прокурор», — но Зигмунд Янович ответил: «Нет, я этим заниматься не буду». Все затихли, ждали гневной реакции. А речь шла о промыслах в колхозах, кое-кто усмотрел в этом незаконные действия, но Лось побывал в хозяйствах, понял: тем колхозам, что занимались промыслами, иначе нельзя, им не подняться, они в долгах как в шелках, да и промыслы — дело нужное для области. Все это он выложил. Тогда взвился Второй: мол, прокурор либеральничает, играет в ложного добряка, а сути экономической не понимает, но Первый поморщился: «Все товарищ Лось понимает. И доказал… Будем думать об этих колхозах». Потом было еще много такого, когда Первый принимал позицию прокурора, и Лось понял: тот старается быть объективным… Эх, какая же у них была область! И промышленность они подняли, и колхозы одно время расцвели. А потом все начало буксовать, заводы стали давать сбои, оборудование у них старело, от министерств помощи никакой, а из деревень потек народ на стройки… Ветшало хозяйство, и все происходило на глазах, в магазинах исчезали товары, денег все меньше и меньше шло на благоустройство деревень и городов, а преступность росла… Хозяйственники стали финтить, приписывать, облапошивать друг друга. Во главе хозяйств возникали бойкие людишки, умеющие громко говорить на собраниях… Медленно, как песок в яму, утекало все, чем славны были прежде, в круговерти повседневной и не замечалось, как все худшело. Лось и не уловил момента, когда движение остановилось и все стало затягиваться ряской, а когда оглянулся, то понял: он уж стар и устал. Может, и Первый устал? Потому так молчит на заседаниях, только хмурится. Область ни плохая, ни хорошая, держится на плаву, и ладно, и появилось это словечко — с т а б и л ь н о с т ь, в него вкладывался особый смысл: не надо перемен, а то, если они начнутся, люди, привыкшие к своим местам, могут покинуть их, а никому не хотелось признаваться, что ты негоден к делу, все себя считали важными и нужными… Стабильность, стабильность, стабильность! Пусть будет всегда так, пусть тележка катится, как катится. А он, Зигмунд Янович Лось, стар, болен, хватается то за одно, то за другое, суета сует, не более. Да и к чему стремиться? Более ведь в жизни ничего не дано, только финал маячит впереди, добрести бы до него достойно… Вот началось было дело на мясокомбинате, но приехал к нему Второй, сказал: не раздувай, Зигмунд Янович, зачем позорить область, сами справимся, турнем директора. Турнули, да посадили на молокозавод, а дело утонуло… Да мало ли о чем его просили в обкоме, и он соглашался. И в самом деле — области и так худо, с трудом выколачивают деньги и фонды то на одно, то на другое, а если возникнет громкое дело, известное на Союз, то всегда могут ткнуть в него пальцем, сказать: как же вам давать-то, коль у вас все это разворовывается, наведите у себя порядок, тогда и дадим, и оставайся область без фондов… Стабильность!.. Вот что случилось. Ведь и Фетева ему порекомендовал Второй… Как же тяжко все это перебирать в уме. Но жизнь свою обратным ходом не пустишь.