Он уснул в кресле подле раскрытого окна, а проснулся с тяжелой болью в боку, надо было снова вызывать врача. Он позвонил в поликлинику, потом помощнику. Тот явился, когда над Зигмундом Яновичем хлопотали врачи. Однако же Лось попросил их выйти на минутку, передал пакет помощнику, наказал: пусть вылетит сегодня в Москву, попадет к заму, фамилия которого указана на конверте, а устно скажет: мол, Зигмунд Янович его лично просит заняться всем этим, лично, никому не передоверять, в этого зама, старого своего знакомого, Лось верит. Помощник пообещал, что все так и сделает. Зигмунд Янович почувствовал тяжелую тошноту…
Шли дожди, потом выпал первый снег, укрыл вершины хмурых сопок.
Комнатенка за классом еще хранила следы прежнего жильца, когда туда въехал Антон. На полке, где стояли учебники, изрядно замызганные, лежали бумаги, среди них черновики писем, забытые освободившимся. Из них Антон узнал, что тут отбывал срок проректор областного пединститута, попавший в колонию по той же статье, что и Вахрушев. Судя по всему, человек он был аккуратный, все программки пронумерованы, строго заполнялись классные журналы, мелки лежали в особом ящике, и дешевые шариковые ручки — в особом. Комнатенка была хмурой, узкой и сыроватой, но все не барак, и койка, и не нары, учитель входил в некое элитарное звено колонии. Однако же майор оказался прав: хлеб этот нелегок, потому как на занятия собирались люди с трехклассным образованием и полные тупицы, однако же все они считали занятия чем-то вроде роздыха и плевать им было, что учителю необходимо вдолбить им в головы хотя бы изначальные знания, ведь к концу года будет комиссия, и, если обнаружится, что Антон их ничему не научил, с него спросится. Держать этих людей в повиновении и заставлять считать и писать — стоило трудов, но все же у него был морской опыт.
Кого только не было среди его учеников: двое шоферюг-педиков, угнавших в восточной области новенький рефрижератор и зашибавших на нем деньги в южных краях, нанимаясь перевозить фрукты-овощи в дальние районы для продажи на рынке, один длинный с серыми стрижеными волосами, сам весь покрытый серой щетиной, а другой низенький, кругленький, розовенький, звали их сначала Серый Волк и Красная Шапочка, но прозвище оказалось длинным и его сократили, их просто окликали обобщенно — Шапочки. Эти стали чем-то заниматься, когда Антон пригрозил им, что потребует развести их по разным баракам. Был плечистый, с тяжелой головой Сантехник, снабжавший чуть ли не половину большого города дефицитными прокладками и другим мелочным оборудованием для уборных и ванн, все это он спокойно несколько лет выносил с базы, где числился подсобным работником, поставил на эти резинки, винтики-шпунтики дом, купил «Жигули» и, как сам говаривал, без полбанки обедать не садился, грамотенки у него не было, но считал он в уме виртуозно. Сантехник любил вспоминать свое сладкое житье, и Антон удивлялся, как мог такой человек в большом городе держать у себя во дворе большой склад почти открыто, склад откровенно наворованного. Еще был Васька-Артиллерист, рабочий из белорусского совхоза. Тот, чтобы отомстить соседу, который на него стукнул, что Васька гонит самогон, выкатил из забытого богом сарая кем-то заначенную там «сорокапятку» с войны и ящик снарядов к ней, саданул из оружия по избе соседа, — хорошо, никого не убил, а только угол снес да ранил теленка… Да разве всех перечислишь, черт знает какие людишки, самый странный народ.
Для Антона они не были внове, среди матросов тоже попадались, как говаривали на пароходе, э к з е м п л я р ы, там человек на виду, все о нем постепенно узнается, и его странности, и его привычки, он становится предметом всеобщего наблюдения, и, если задурит, всегда почти можно предупредить беду. Бывало, в дальних плаваниях один начинал люто ненавидеть другого, хотя и серьезных причин на то не было, но этот «эффект некоммуникабельности» хорошо был известен Антону, и сейчас это все пригодилось. После первых дней занятий он пересадил заново своих учеников, чтобы быть гарантированным от внезапной драки или еще чего-нибудь такого.