Сашка-Афганец заходился от удовольствия, глядя на их работу:
— Вот, дьяволы, ни одного движения лишнего не делают. И все под рукой. Ничего искать не надо. Да мне бы роту таких, я бы до столицы в неделю шоссейку проложил!..
Сашку-Афганца вывели из зала суда. Когда читали обвинительное заключение, он гаркнул:
— Брехня! Ложь!
Когда уж Антона приговорили, он получил от Сашки небольшую посылку и записку:
«Я эту сволочь управковскую ныне люто ненавижу. Увольняюсь по собственному и рву когти, а то еще беды наделаю. Возвернетесь, и я возвернусь».
А вот Потеряев на суд не пришел, да и, пока длилось следствие, до ареста Антона не появлялся. А ведь должен был бы Александр Серафимович явиться на суд, но… Была в его уходе от этого дела одна особенность: хоть Антон считал его хорошим человеком и директором умным, но, видимо, жизнь приучила его не идти прямой дорогой, а искать пути обходные, потому что усвоил: лобовая атака в делах — всегда проигрыш, неизбежно наткнешься на множество закорючек-колючек, через которые не прорваться, гиблое дело, лучше всего обойти стороной… Однако же все это понял Антон только в колонии. Здесь он встречал таких, кто пытался прорваться вперед именно напрямую во имя блага людей, но попадал в заранее уготовленные рвы. Вот хотя бы тот психованный председатель колхоза, что накинулся на Антона в первые дни на лесоповале, а потом сидел у костра, плакал и рассказывал, как построил негодный животноводческий комплекс. Он и другое рассказывал: бился, бился, чтобы поднять колхоз, наконец уродило богато, а убрать не могут, проклятые комбайны «Нива» выходят из строя, хоть умри. Уж снег выпал, задули ледяные ветры, а хлеб еще стоит, не гнить же ему, пустил комбайн, а комбайнер в этой «Ниве» пока от края поля пройдет к другому краю — у него руки, ноги от холода скрючит. Вот председатель и ждал на краю эту «Ниву», дойдет она до него, он из бутылки стакан комбайнеру наливает, чтобы тот хоть согрелся, пришел в себя… Ему и это на суде припомнили.
Антон и себя мог причислить к таким, кто лез напрямую за истиной, но это было не совсем так. Он ведь только начал свою работу, только еще по-настоящему разворачивался и никому не мешал. Он не замахивался ни на какое крупное дело, которое могло бы ущемить или унизить людей, он лишь учился хозяйничать умно и серьезно, и потому с ним лично незачем было сводить счеты даже Трубицыну, Антон ничем серьезно ему не угрожал. Так что же произошло? Почему он оказался здесь?
Размышляя обо всем этом, он понял: на его месте мог оказаться и другой. Людям, что были облечены властью, необходимо стало показать, что они не отстают от веяния времени, иначе их попрекнут, и серьезно, что они не понимают процесса. А этого допустить было нельзя, и если в других областях успешно велась борьба со взятками, то такая борьба должна была пройти и по их области, и надо было поспешать с ней, в скачке нельзя отстать, сомнут. Искать же истинное всегда трудно, а сроки не ждут, чтобы их поторопить, и существуют такие, как Фетев.
Да, Антон нашел разгадку, хотя понимал — она не облегчает его участь, но дарует надежды: всякое нечестное рано или поздно выявляется, обнажая всю скверну, однако произойти это может далеко не сразу. Антон и терпел, хотя и разослал повсюду письма, — да ведь их рассылают почти все, оказавшиеся в колонии. Он терпел и познавал окружающее с тем, чтобы, когда выйдет на волю, продолжить свой путь уже опытным и сильным, которого вот так просто, как случилось, в угол не загонишь. У него были надежды, терпение и Светлана, а это не так уж и мало.
То, что поначалу казалось чуть ли не решенным, наткнулось на множество преград. Петр Петрович приехал в Москву, понимая, как нужен Светлане. За месяц произошло немало событий: умерла Вера Федоровна Круглова от внезапной остановки сердца во сне, наверное, не выдержала тяжкого гнета, навалившегося на нее; Лось лежал в больнице, и к нему не пускали; в Третьякове и области все напряглось в ожидании перемен, потому что на пенсию был отправлен Первый, снят с работы Второй.
На похороны Кругловой собрался чуть ли не весь город. Когда отошли от могилы, Найдин дал Потеряеву копию письма Веры Федоровны.
Александр Серафимович побагровел, круто сдвинул брови, сказал: теперь и на нем вина, он от нее не отрекается и всем, чем может, готов помочь. На что Найдин хмуро ответил: пусть сначала позаботится о семье Кругловой, о детях ее и муже.
В Москве Светлана встретила отца на вокзале, он сразу отметил, что ее взгляд посуровел; дорогой она рассказала, как тяжко пробивалась из одного кабинета в другой, на завтра у нее назначена встреча на Пушкинской улице, она добилась ее, записав и Найдина на прием, но и это далось нелегко.