Из дальней дали ей донеслись его слова:
— Ну, здравствуй… здравствуй…
Они и вернули ей проблески разума, но она не решалась, боясь оторваться от него, боясь разрушить охвативший ее порыв, боясь утратить Антона, уже догадывалась: ничего подобного еще в ее жизни не было, и оно ей безмерно дорого, а утрата неизбежно обеднит в чем-то важном.
Он тихо отстранил ее от себя, держа за локти, словно тоже боялся, что она не устоит на ногах, и Светлана опять увидела глубину его синих глаз и улыбку, несущую тепло, и снова в ней возникло желание прижаться к его груди. Он нежно провел пальцами по ее щекам, стирая слезы, потом усадил на табурет. Он все еще улыбался, не отпускал ее рук. По нему было видно: он не удивился ее порыву, словно бы даже готов был к нему, а у нее мелькнула мысль: «Да что же это со мной происходит? — Но привычная трезвость анализа не сумела в ней победить, она отринула от себя этот невольно возникший вопрос: «Потом… это потом…» — только так, откладывая рассудочность хотя бы на время, она еще могла сохранить внезапно взорвавшееся в ней чувство.
Жалея Антона и мучаясь этой жалостью, она спросила тихо:
— Тебе плохо?
— Нет, — сказал он так же тихо, словно боялся звуком голоса разрушить их душевную слитность. — Я держусь… Мне не страшно.
— Ты держись, — прошептала она. — Ты молодец… Ты настоящий…
Она еще тогда не знала, что потом будет много раз повторять про себя эти последние слова, и они станут для нее словно бы путеводной ниткой в движении по сложному лабиринту событий, и она будет двигаться по нему, не выпуская этой нити из рук, а теперь лишь спохватилась, кинулась к сумке, которую у нее тщательно проверили перед тем, как впустить в эту комнату, и торопливо стала выкладывать из нее на стол еду.
— Ты ешь… ешь… Это и мама твоя прислала… Ты же голодный. Ешь!
Он не мог погасить улыбки, смотрел на ее хлопоты, будто ему и не нужно было никакой еды, лишь бы его не лишали возможности смотреть. И ее опять словно кто-то толкнул к нему, снова пронзило радостью оттого, что он так смотрит. И это вновь возникшее ощущение породило, казалось бы, обыденную, но важную, как открытие, мысль: он ведь мой родной, по-настоящему родной, он всегда был моим с самого детства и совсем не важно, что я на какое-то время отторгнула его от себя, он вернулся, и я вернулась к нему. Это не было угаром минувшего, скорее возрождением, а может быть, воскресением его, и она опять крепко охватила Антона за шею, прильнула к его губам, и он стал целовать ее глаза, щеки, лоб, волосы, и она оторвалась от земли, так и не поняв — это он ее поднял и понес или же она сама увлекла его за собой… Она шептала: «Ты муж мой… ты муж…» И все остальное умирало в этом слове, опять время перестало отбивать свои сроки, опять раздвинулось пространство, открывая безграничный простор вселенной, и только горячее дыхание, идущее от обветренных, но родных губ, обдавало ее, и гул ударов сердца заслонял все иные звуки.
А потом они говорили, слова откладывались в ней, как драгоценные штабеля слитков, которые нельзя было ворошить, каждое из них надо было сохранить в себе, чтобы затем взвесить, понять его суть и важность, как и все происходящее в этой комнате, куда пустили их на несколько часов.
Отголоски внешнего мира иногда достигали слуха: скрип тяжелых шагов, звон железа, приглушенный рокот моторов, дальний окрик, а может быть, команда, скрип пружин, но это лишь напоминало: все протекает в реальности, а не во сне или забытьи, а главным в этой реальности был Антон, не только его слова и дыхание, но и шершавые руки, щеки, твердая грудь; а идущий от него непривычный запах древесной коры, влажной земли, смешанный с незнакомым химическим настоем, не отвращал, а еще более укреплял в ней тоску по Антону, жажду во что бы то ни стало защитить его от любой беды. И была мысль: «Господи, почему же раньше я ничего с ним этого не знала». Она то вспыхивала, эта мысль, то тонула в несущемся времени, но не исчезала, будто зажженный бакен на реке среди бушующих волн в глухую непогоду, и с каждым новым воскрешением этой мысли в Светлане все более укреплялась не просто надежда на спасение, а убежденность в его неминуемый приход. «Я люблю тебя, я люблю тебя», — все повторяла и повторяла она.