И к изумлению своему увидел, как у этого лихого капитана по-мальчишески зарделись щеки, уши стали лиловыми. Он приподнялся и все же щелкнул каблуками, проговорил:
— Благодарю вас, товарищ генерал.
Вот ведь вроде бы незначительный случай, а помнился. Да мелочь ли?.. Из них и ткется нечто самое важное, из таких вот мелочей, может быть, они и держатся в памяти, чтобы не потерять ту самую ориентировку, о которой он только что размышлял.
Конечно, никто не может навязывать другому образа жизни. Один любит жить широко, любит, чтобы его слушали, другому нравится хорошая одежда или домашний комфорт. Все они прошли и через голодную жизнь, через муки и страдания, и нельзя винить их за то, что возникает потребность жить по-своему. Живи как хочешь, но людей не калечь, поощряя лизоблюдство да угодничество, — вот на это у тебя прав нет. Так он всегда думал, так держался сам и не спускал другим, если зарывались, потому как полагал: власть — это неизбежное преобладание обязанностей над правами, права тут не более чем рабочий инструмент, чтобы расширять свои обязанности перед людьми и делом.
Вот Зигмунд Лось был для него человеком, который и придерживался таких правил, прокурор области — ранг высокий, да ведь и на этом месте многие зарывались, черт-те что творили, но Лось не мог, он был человеком идеи, сам ведь незаслуженно срок отбывал, — это все свершалось когда-то на глазах Петра Петровича… Как же мог Найдин не верить Зигмунду? А вот Светка этого не поняла, скорее всего, и не поймет никогда, если в башку ей что втемяшится… Да, все это так, но то, что случилось нынче утром, обидело его: ишь чертовка какая, обучилась тарелки бить, обругала отца! Разве он не готов был ей помочь?
Весь день он лелеял в себе обиду, к обеду не вышел, а когда вечером неожиданно без стука отворилась дверь и на пороге возникла Светлана, сказала сурово: «Ну, хватит губы дуть!» — он обрадовался, включил настольную лампу, чтобы увидеть ее лицо. Она была бледна.
— Что ты хочешь? — спросил он.
— Хочу, чтобы мы с тобой побывали у Кругловой. Она тебя чтит, а мне одной трудно будет, — и вдруг чуть не всхлипнула: — Я не могу проиграть… Понимаешь?!
В Синельник ехали на Вороне, двуколка легко катилась по асфальту, колеса у нее были на резиновом ходу, хороший мастер делал, Петр Петрович знал, в какие руки отдает работу, и не поскупился, отвалил мастеру от всех своих щедрот, потому и приятно так ехать — словно плывешь над дорогой, впереди Ворон цокает, помахивает гривой. Вперед, кауренький, вперед! И Светлана сидит притихшая, щурится на солнце. Петр Петрович чувствует: ей приятна эта езда, а то вчера, после посещения Потеряева, она затосковала, да, конечно, затоскуешь от таких его слов, но сам Петр Петрович приободрился, потому что ему и в самом деле захотелось докопаться до самой сути. Светлана не знала Потеряева, а он знал, да еще как хорошо, знал не только потому, что тот был его учеником, хотя Петр Петрович кого попало в институт готовить не брался, лишь только тех, в ком видел истинное старание и в кого верил: из этого парня будет толк. Это в нем самом было заложено в юношеские годы Александром Александровичем Трубицыным. Так вот, Петр Петрович знал Потеряева, как полагал, сполна, и понимал: этот вроде бы открытый мужик жить приучен с определенным прицелом и хитростью, иначе ему и в директорах бы не ходить.
Легко и весело бежал Ворон, по обе стороны дороги раскинулись поля в густой зелени озими, и над ней трепетал в движении воздух, он становился синим вдали, и невозможно было обнаружить границу между зеленью и синевой — одно естественно переходило в другое, и над дорожным полотном стелилось марево, потому казалось, впереди оно залито водой, хотя на самом деле было сухим и серым.
Вот из-за этой самой дороги и разгорелся весь сыр-бор с Антоном… Петр Петрович помнил, как тут строили. Он раза три проезжал в Синельник, видел бригаду рабочих, видел, как они, мускулистые, в рваных майках или худых рубахах, но в шляпах, тут трудились — в чаду, в асфальтовом дыму, не боясь жара, палящего солнца; у них был каток, был и самосвал, за тем и другим сидели люди из бригады, каждый из них умел водить эти машины и при нужде подменяли друг друга. Они приходили сюда чуть свет и заканчивали поздно вечером, и Петр Петрович удивлялся их выносливости. Он и с этим самым Топаном беседовал несколько раз, тот говорил медленно, перекатывая, как леденец во рту, мягкое «л», лицо его состояло из крупных блоков: прямой лоб, выдвинутый вперед нос словно бы сливался с полными губами, всегда потрескавшимися, подбородок выдвинут. Из него слово было трудно выдавить, да и другие были молчаливы. Петр Петрович останавливал Ворона, наблюдал, зачарованный четкостью их вроде бы неспешных, но точных движений, и восхищался, как вроде бы даже само вырастало следом за бригадой полотно дороги. Это и была истинность труда человеческого, где все так обдумано и рассчитано, что даже при такой напряженности, — пожалуй, и у печи-то ворочать лопатой легче, — дело словно бы само собой делалось. Конечно, это было правильно, что взяли бригаду приезжих — профессионалов, своих людей на это не отвлекли, да своих и не было…