Блеснула излучина реки, еще немного, и они въедут на мост, а там, за рощицей, и начнется усадьба подсобного хозяйства. Прежде чем выехать, Петр Петрович позвонил Кругловой, предупредил, что будет, ему показалось, она сделалась неприветлива с ним, долго молчала, может быть, даже хотела отказать в свидании, тогда он твердо спросил:
— Куда заехать: в контору или домой?
— Лучше домой, — сказала она, и он услышал слабый вздох.
Они не доехали до бывшего дома управляющего, хотя колонны его уж были видны, свернули на грунтовую дорогу. Здесь еще не просохла после дождей лужа, Ворон разбил ее ударом копыт, так что брызнула вода на кусты, а за лужей возле зеленой калитки ждала их Вера Федоровна. Она была в белом отглаженном платке, лицо ее отливало румянцем, это Петр Петрович отметил про себя, подумал: наверное, все же Кругловым здесь неплохо живется. Светлана соскочила на землю, подала отцу руку, но он руки ее не взял, оперся на палку, сошел на землю, сказал:
— Здравствуй, Вера. Дочку-то мою знаешь?
Круглова поклонилась, ответила:
— Давно видела. Девочкой, — но руки Светлане не подала, открыла калитку, сказала: — Проходите в дом.
Они прошли по дорожке, выложенной плиткой, мимо грядок к крыльцу с балясинами по краям, крашенным в голубую краску, и, пройдя сени, вошли в комнату. В ней было прибрано, отсвечивал тускло телевизор, диван застелен дешевым гобеленовым покрывалом, на столе — синяя ваза с полевыми цветами, да, Вера Федоровна их ждала. Но не только она. Стоило ей сказать: «Садитесь, Петр Петрович», — как из соседней комнаты вышел Иван Иванович. Был он в чистой рубахе, застегнутой на все пуговицы под самое горло, посмотрел на пришедших хмуро, хотя и поклонился, и тоже сел на скрипнувший стул в углу, правая рука его обвисла беспомощно, а левую он положил на колено, она была груба, темна, как подошва.
— Молочка? — спросила Вера Федоровна.
— Можно, — согласно кивнул Петр Петрович.
— Меду?
— И медку можно.
Пока Вера Федоровна ставила на стол крынку с молоком, стаканы и миску с сотами, истекающими золотисто-желтым медом, Петр Петрович весело оглядывал то хозяйку, то хозяина и неожиданно громко сказал:
— А что это вы нас так?.. Словно мы вам грязи в дом нанесли? Ишь нахмурились?!
Вера Федоровна вздрогнула, что-то попыталась пролепетать, но Петр Петрович не дал, сказал:
— У тебя же, Вера, все на лице. И ты, Иван, сидишь, будто к тебе с обыском явились. Я ведь неприветливых хозяев не люблю. Встанем вот сейчас со Светкой и уйдем.
Иван Иванович смутился, кашлянул, но тоже ничего внятного произнести не смог, только глаза его помягчели, пробормотал:
— Так ведь…
Но Петр Петрович уж отпил молока из стакана, зачерпнул ложкой меда и как ни в чем не бывало похвалил:
— Хорошо, однако, — и тут же повернулся к Вере Федоровне, сказал: — Ну вот что, матушка. Ты знаешь: на суде я не был, валялся. И Надежда не была, и вот — Светлана… Так что ты уж, будь добра, поведай нам, что ты там показывала и какие на то были причины. По тебе, Иван, вижу: приезда вы нашего опасались. Так сразу хочу сказать: опасаться не надо. Я к вам, как и был, со всей душой, так и остался.
— Да что вы, Петр Петрович, — махнула рукой Вера Федоровна, и глаза ее стали наполняться слезами, но она сумела себя побороть, сцепила пальцы рук так, что костяшки побелели. Далось ей все это нелегко, она судорожно вздохнула: — Я знаю… Вы, Петр Петрович, со злом не придете.
Светлана дернулась телом, посмотрела на нее и, видимо, желая помочь Кругловой, спросила:
— Вы что, видели, как Антон взятку брал? Сами видели?
Но Вера Федоровна не взглянула в сторону Светланы, она смотрела только на Петра Петровича, будто дочь его вообще для нее не существовала.
— Я показала на суде то, что надо…
— Как это «надо»? — усмехнулся Петр Петрович. — На суде показывают, что видели или твердо знают. Вот про это Света и спрашивает.
Тут вмешался Иван Иванович, он резко встал, прошел к столу, сказал зло: