И все же он был мальчишкой, хотя и поднабрался опыта, и потому в марте попал в историю. Они выходили к Выборгскому шоссе, а финны открыли шлюзы, и вода рванула в низины. Она надвигалась стремительно, блестя на солнце, казалась белой ртутью, пар поднимался над ней и сразу же замерзал в воздухе звездными радужными кристалликами. Он решил: проскочим обочиной, двинулся вперед первым и рухнул в воду. На морозе сковало мгновенно. Его занесли в какой-то полуразбитый домишко, полушубок на нем замерз так, что пола сломалась, он уронил руку на стол — она зазвенела, как стеклянная. На нем разрезали одежду, потом растирали голого водкой, и все же ноги почернели — вода залилась в валенки. Вот таким обмороженным отправили в Ленинград. Врачи поговаривали: придется отнимать ступни, но он не дался. А тут рана февральская открылась. Он в окно госпиталя видел, как в мартовский солнечный день шли по улице войска и их приветствовала толпа.
В эти дни и приехала Алиса. Она навещала его в госпитале каждый день и, когда он уже стал ходить, увела его в парк, несколько раз огляделась, сказала шепотом: «Зигмунда Лося арестовали». Он не поверил, но она стала сердиться: просто Найдин ни черта не понимает, у Лося отец — поляк, но он это скрыл, чтобы пробраться в армию. Петр Петрович ответил: поляков не так уж мало в армии, тогда она усмехнулась, объяснила, это не те поляки. Отец Зигмунда прибыл, скорее всего, по заданию буржуазной разведки. Но он видел, как воевал Лось. Сказал Алисе: Зигмунд под пули подставлялся не меньше моего, это случайность, что ему Героя не дали, ведь рядом были. Но Алиса была строга, жестко сказала: пусть он об этом не говорит, органы лучше знают, что делают, и, как ни больно ему признаваться, он поверил тогда жене, только все время удивлялся: как же это так здорово мог Лось притворяться, наверное, был опытный.
Вскоре они с Алисой уехали к Черному морю, в Гурзуф. Он никогда прежде не бывал в таких местах. Они вставали по сигналу, аккуратно шли на берег, где под баян делали зарядку, принимали процедуры, ходили в горы. Эта праздная жизнь казалась ему смешной, лишенной цели, и он тосковал, но Алиса убеждала: ведь это нужно для поправки его здоровья. И когда пришел приказ ехать в часть, он обрадовался.
Войну он встретил командиром полка. Наверное, сейчас это и представить трудно: было ему тогда двадцать шесть, а уже имел три шпалы в петлицах, все-таки он был героем финской, да и майор, под началом которого он служил, стал генерал-майором. Первый бой в Прибалтике он вел 24 июня, успел расположить батальоны на холмах, и уж на рассвете показались мотоциклисты, а затем танки с пехотой. У него был опыт, он знал: надо особое внимание обращать на фланги, артиллерию заставил выкатить на прямую наводку, — двадцать танков тогда они подбили, продержались до вечера, а потом, в темноте, по приказу, стали отходить. Все-таки он уж был обстрелянным командиром, сумел взять в свои руки полк, не допустил паники, хотя и тяжело было отступать… И все же он не любил вспоминать войну. Конечно, много случалось на ней разного, но вспоминать для него значило возвращаться не только мыслью, но и всем существом в дни, пахнущие дымом разрывов, смрадом пожаров, трупным ядом, кровью.