О смерти Алисы он узнал в сорок втором, только к этому времени прибыла почта с уральского завода, где сообщалось: произошла страшная история. Цех, где она работала, готовил снаряды, взрывчаткой снесло чуть не половину линии, никто до причин этой аварии докопаться не мог. Алиса эвакуировалась с заводом в сентябре, он от нее так и не получил ни одной весточки.
А вот Лося он встретил на войне, и встреча эта была для него важной. В сорок третьем его назначили командовать дивизией, он ехал в «виллисе» мимо двигающихся по грязи войск. Шоферу наказал, чтобы ехал не торопясь, дивизия была только сформированная, и он внимательно вглядывался в солдат, одетых в новые шинели, легко отличал тех, кто уж был обстрелян. И вот, когда «виллис» стал объезжать застрявшую в колдобине машину, которую пытались вытолкнуть плечами из жирной лужи солдаты, мелькнуло знакомое лицо офицера, он было проехал мимо, но что-то дернулось в нем, он кивнул шоферу: ну-ка давай назад, тот и разворачиваться не стал, подъехал задом, и едва поравнялись с машиной, как на него глянули грустные глаза, задрался нос с бородавкой.
— Лось? — ахнул он.
Тот вскинул руку к козырьку фуражки, хотел что-то доложить, но Найдин легко перебросил тело через борт машины, спрыгнул в грязь, она разлетелась, попала на шинель Лосю, но Найдин ему и опомниться не дал, сильно притянул к себе, обнял.
— Зигмунд! — заорал он. — Черт тебя забрал… Зигмунд!
В нем вспыхнула необоримая радость, заставившая забыть обо всем на свете, будто он встретил самого родного человека. Лось и был таким, пожалуй, единственным из всех близких с довоенных лет. Вокруг стояли ошарашенные этим его порывом бойцы, а он все мял, прижимал к себе старого товарища.
— А ну давай ко мне! — приказал он, подталкивая Лося к машине.
— Мне доложиться надо, — огляделся Лось. Только сейчас Найдин заметил на нем погоны лейтенанта.
— За тебя доложатся. Угрюмов! — кивнул он своему адъютанту.
Тот крикнул свое «есть!», и Найдин услышал, как он спрашивал солдат: какая часть?
Они добрались до командного пункта, он размещался в каменном полуразбитом доме. Когда Лось скинул шинель, торопливо стал застегивать пояс на гимнастерке, Найдин разглядел его и удивился, что тот вроде бы остался таким, каким знал он его на курсах и на Карельском перешейке. Думалось, прошла целая жизнь, такая большая и сложная, а прошло после их расставания только три года.
Они сидели за столом, ели наваристый, горячий борщ, пили водку. Зигмунд поначалу стеснялся, чувствовал себя неуютно, но Найдин на него прикрикнул: какого черта на погоны смотришь, я тебя как старого товарища сюда затащил, и Лось рассмеялся. Рассказывать, что случилось с ним, ему явно не хотелось, но Найдин его заставил: самому было важно знать, как на самом деле Лось исчез из их жизни. К тому времени он уже кое о чем был наслышан, как пропадали и в тридцать девятом году, и раньше, и позже военные, кое-кто из них вернулся из дальних мест, были и такие, что принимали большие соединения, но и те, вернувшиеся, старались отмалчиваться. Однако же Лось рассказал, что после финской, когда Найдин еще лечился, он решил написать рапорт. Ему думалось: то, чему учили их на курсах, нельзя забывать, а учили их, что командир должен уметь мыслить, уметь не только принимать сложные решения, но и учитывать ошибки, если они по какой-либо причине произойдут. Вот он в своем рапорте и написал, что бои на Карельском показали: без автоматов сейчас не обойтись, надо учить командиров обходным, сложным маневрам и придавать особое значение разведке. Если бы все это знали до начала боев, то не было бы таких потерь. Он думал, рапорт его как-то поможет, дойдет, может быть, до наркомата обороны, а его вызвали в особый отдел, стали допытываться: почему отец его уехал из Польши, а он и сам не знал, отец ведь умер.
Найдин слушал его, понимал: Лось сам подставился, а ведь хотел сделать доброе. Он спросил его: «Как же отпустили?» Тот ответил: многих военных, что там были, по их заявлениям отправляли на фронт. Он, конечно, тоже написал, и его отправили рядовым, но сейчас командует взводом. Ничего, ребята у него хорошие, да и офицеры, с ними он ладит.
И еще Найдин спросил, а как там-то было? Лось ответил, нахмурясь: унизительно, со всякой уголовной шантрапой пришлось общаться, а те в смердящей жизни пребывают и потому случая не упускают, дабы не потоптаться на человеческом достоинстве, он эту мразь терпеть не может. Тут вот на фронте слух идет: они, мол, храбрецы из храбрецов, он же другое видит. Храбрые — не эта шантрапа, а кто туда по несчастью попал, а урки эти, они больше кантуются, пристроиться, где потеплее да безопаснее, норовят. И еще Лось ответил: ну а если физически, то на Карельском, особо в первое время, пожалуй, и потяжелей было, особенно когда в норы зарылись.