Вахрушев взял свою миску, уселся на хвою под ель, к нему тут же пристроился Артист — так окрестили театрального деятеля, соседа по нарам Вахрушева. От него нельзя было отделаться, да Артист и помогал порой Антону, потому что бог весть какими путями даже здесь, в «командировке», умудрялся доставать нужное, что было в дефиците, а в дефицит входила соль, потому как от гнуса распухали руки и щеки, а опухоль снимали примочки из соляного раствора.
Артист ел торопливо, быстро облизывая ложку, даже нельзя было поверить, что этот человек когда-то бывал на самых фешенебельных банкетах, где строго соблюдался ритуал еды, а сейчас он чавкал и отрыгивал, да еще при этом умудрялся трепаться о всякой всячине. Впрочем, он чаще всего повторял одну и ту же историю или ругал себя: это надо, мол, быть таким олухом, чтобы шубу, в которой принесли ему камушки, вшитые в подол, держать у себя в кабинете, решил, мол, так никто не догадается, а эта старая грымза, что стукнула на него в ОБХСС, знала того, кто ему принес шубу, актеры народ болтливый, а Артист это не учел. Он сидел в своем кабинете, ни о чем не ведая когда явились милиционеры и с ними еще кто-то из работников управления, к нему часто заходили разные люди, у него была манера любого встречать весело, и тут он встал, ткнул пальцем в грудь капитану, улыбнулся ему, сказал: у него прекрасные внешние данные, мог бы сниматься в кино, но капитан не клюнул на шутку, отстранил его и сразу к шубе. Вот тут он только и понял: началось… А не будь шубы в кабинете, им бы разматывать да разматывать, может быть, и не докопались бы ни до чего.
Антону иногда это надоедало, он обрывал Артиста: перестань, мол, об одном и том же талдычишь, тебя послушаешь, так все актеры жулики и прохиндеи, и когда Антон однажды всерьез взорвался, Артист нахмурился: не все, конечно, не все, есть таланты, а это дар великий. Артист хоть и загромыхал сюда, а ведь не бревно, он перед настоящим талантом готов на колени пасть, потому как знает: великий человек — он во всем великий, и его не купишь, такой на лишения пойдет, на корке хлеба сидеть будет, а не переломится в поясном поклоне перед чиновником, потому у такого и жизнь бывает трудной, неудобны великие, им пинков надают, и на задворки засунут, и сплетен вокруг наплетут, а они все равно выстоят и для народа сверкнут всем своим существом. Он сам наблюдал: такому самую малую роль сунут, а он в нее столько вложит, что только на него публика и сбегается. Вот таким Артист никогда препятствий не чинил, тут может Антон верить или не верить, — но не чинил, другие на них топтались, и больше из своих же коллективов. А он понимал: такого и по плечу панибратски не похлопаешь, он гордость, и это вовсе не значит — гордыней живет, а он именно гордость всех и вся, и те, кто пытается казнить его, рано или поздно будут посрамлены. Сколько такого было! И постановлениями разными их били, на всю страну марали, по всем газетенкам от столицы до Камчатки в статьях поливали, а они жили, творили свое, потом объявлялись гордостью народа, да знающие люди и не сомневались в этом.
Вот сам Артист, можно сказать, из мелких администраторов пробился в верхние эшелоны управленческой власти, на разных дачах побывал. Особенно жены да дочки крупных людей любят, чтобы к ним за стол в какой-нибудь праздник знаменитость села, стихи почитала или под гитару спела нечто такое, чего с обычной сцены не услышишь, и он, театральный начальник, им таких людей привозил, одни все на свете бросали и мчались на дачку, да потом еще благодарили за оказанную милость, видя в этом продвижение по службе, но, бывало, он натыкался и на других, те посылали его подальше, говорили: они не застольные лицедеи, а дача — не сцена и не арена, им зал нужен и публика в нем такая, которую они могли бы за собой вести через страдания, смех и слезы, а не эти дамочки, что благосклонным кивком их одаривали, — пусть телевизор смотрят. Артист, первый раз когда на такого наткнулся, — а он знал, как его беспощадно били в свое время в газетах в пятидесятые годы, чуть до смерти не забили, — перепугался: тот его направил вместе с хозяином дачи в такие места, о которых со сцены не скажешь. Артист потом этого великого стороной обходил; черт знает, ведь слова его могут и передать, великому — ничего, а ему, как администратору, и пришить могут.
— Что же ты брать не боялся, а от слова в страхе шарахнулся? — усмехнулся Антон.